UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ЦЕЗАРЬ ТАКИ ГАЛЛ! (начало, цифры)

Опубликовано 04.09.2020

Предисловие

Некоторые считают, что нерифмованные стихи – это не поэзия. Другие (есть и такие, это правда) – что как раз наоборот: рифмованные стихи отжили свое, это вчерашний день, сегодня рифмуют только пародисты и Дмитрий Львович Быков. А третьи говорят, что между отсутствием рифмы и ее наличием (отсутствие как высший модус присутствия) вообще нет разницы, лишь бы дано было нечто третье, делающее поэзию – поэзией. В любом случае – и с этим согласны как первые, так и вторые, – рифмуются не слова, а целые строки, поэтому «ботинки – полуботинки» не всегда является рифмой.

 …подражая музыке, сверяясь с краткими записями чьих-то боевых действий,

обнаруживая поразительную сметливость… если бы не седативный

эффект повторений. Между горлом и временем нет между губами и детством

был мех или воздух всё равно — две парные кольцевые рифмы для дефективных

(Олег Золотов)

С высокой вероятностью поэтический текст предполагает больше формальных ограничений, нежели текст прозаический. Из-за этого бывает сложно атрибутировать текст, который создавался с соблюдением каких-либо сложных, порой весьма необычных ограничений. Таковы тексты французской группы УЛИПО, объединения писателей и математиков, основанного в Париже в 1960 году математиком Франсуа Ле Лионне и писателем Раймоном Кено, «поставившее своей целью научное исследование потенциальных возможностей языка путем изучения известных и создания новых искусственных литературных ограничений, под которыми понимаются любые формальные требования к художественному тексту (например, определенный стихотворный размер или отказ от использования некоторых букв)» (цит. по dic.academic.ru; исчерпывающий экскурс в литературу формальных ограничений можно найти в монографии Т. Бонч-Осмоловской «Введение в литературу формальных ограничений. Литература формы и игры от античности до наших дней» (Самара, 2009)). Следующая статья – это попытка углубиться в проблемы перевода подобных текстов, пародирующая язвительные критические тексты с единственной целью: способствовать возрождению критического дискурса (для начала хотя бы на поле транслятологии).

 Мильда Соколова, Сергей Морейно

Цезарь таки галл!

                                    Histoire d’O

                                   Pauline Réage

Вот каким путем привлек наше внимание переводчик Валерий Кислов. Наткнувшись недавно на сайте «Года литературы» на заметку Михаила Визеля «Лучше оригинала», мы решили заглянуть туда, чтобы узнать – благодаря чьим же «усилиям иноязычные писатели “сильно выигрывали” в переводе». Среди 3 живых и 7 мертвых душ в синодике г-на Визеля, включавшем, кстати, сказать, С. Маршака, М. Гаспарова и М. Немцова (все флаги в гости будут к нам!), был упомянут некто по фамилии Киселев – с цитатой: «Молча бакланил у себя в комнате чипсы там, шмипсы разные... » Потрясенные тем, что кто-то может молча бакланить шмипсы (без нас), мы набрали эту фамилию в Яндексе, но ошиблись гласной. Там нас ждал сюрприз – переводчик Кислов, хотя и без шмипсов, оказался «переводящим исчезание» Ж. Перека. И недаром этот способ знакомства с его деятельностью кажется нам сейчас весьма символичным.

И вот что еще, кстати. На наших глазах меняется технологическая карта художественного перевода (и не в первый раз за последние сто лет). Гордость советского перевода составляли люди исключительной литературной одаренности; с близким к абсолютному лингвистическим слухом (вкупе со слухом редакторским). Зачастую – по разным, не обязательно творческим причинам не состоявшиеся литераторы. Классики (в заметке М. Визеля не упомянутые) были великолепными пересказчиками.

А сегодня переводчик должен быть поистине переводящим, а не пересказывающим. Во-первых, умение пересказать оригинал своими словами пора, к сожалению, заносить в Красную книгу. Во-вторых, уже сама возможность услышать живой авторский голос на YouTube, пройтись улицами того же Перека с помощью Google Maps (или рвануть Аэрофлотом в Париж по делу срочно!) тоже предъявляет к переводу какие-то новые требования.

Итак…

Переводчик Валерий Кислов перевел «Исчезание» Жоржа Перека. «Роман-липограмма “Исчезание/Исчезновение” [La Disparition] написан Жоржем Переком [Georges Perec] в 1968 году и опубликован в 1969 году. Оригинальность книги в том, что на ее 300 страницах (в зависимости от издания) нет ни одной буквы “e”, хотя это наиболее распространенная буква французского языка» (Wikipédia). Сам Перек был членом математико-писательской группы УЛИПО [OULIPO = Ouvroir de Litterature Potentielle], про которую имело бы смысл сказать, что члены ее последовательно соединяли в своем творчестве практический трагизм с искрометным безумием, если бы это не было общим местом в отношении французской литературы и французского искусства в целом. Исследователи сходятся на том, что сам Перек ценил тексты, написанные с различными формальными ограничениями и обожал rigolade [fun] – одним словом, любил прикалываться.

О романе, о Переке, об УЛИПО написаны монографии – разной степени доступности (в том числе и в интернете). К примеру, «Букварь потенциальной литературы» [Oulipo: A Primer of Potential Literature], который может скачивать любой желающий – возможно, к вящему негодованию его составителя, Уоррена Мотте [Warren Motte] etc. Глубинная суть романа в том, что все умерли, «e disparu = eux disparus», «e» исчезло – «они» исчезли (пишется по-разному, читается одинаково: своеобразный безжалостный «прикол»). Это исчезновение символизирует гибель его родителей, а если узнать, как их звали, а именно – Ицек-Юдка Перец и Цирл Шулевич, – становится понятно, что еще очень много чего (и кого) символизирует. Кроме того, это пародия – на нуар, триллер и мистику, – то есть по определению смешной текст (а если найти в сети фотографию Перека, сомнений в том, что этот человек – приколист, просто не может возникнуть).

Ограничения, налагаемые на текст и будящие, по мнению Перека, фантазию автора, для современного русского читателя не являются чем-то кардинально революционным. Эта фишка, особо не декларируемая, пронизывает, пусть и не так основательно, довольно широкий спектр известных работ известных авторов, среди которых и Мандельштам, и Довлатов – а последний, кстати, говорил о «веригах», в то время как Пастернак – о «плотинах». В общем, хотя перевод такого текста заслуживает звания «переводческого подвига», нельзя отрицать наличие в русском литературном узусе щедрого системного инструментария для всякого рода подвигов.

К делу.

Перевод не показался нам смешным: нарочито угловатым показался, а смешным – нет. На нет суда нет, не подобает кидать камни в коллег, даже когда наступает время разбрасывания камней. Но дело в том, что переводчик успел не раз объяснить читающей публике, как – и как хорошо – и чем руководствуясь – перевел он La Disparition, так что легкая критика, имеющая быть чуть ниже, адресована в первую очередь его переводческим воззрениям, а уже потом – опосредованно, хотя и неизбежно – избранным местам упомянутого перевода.

Как бы следуя Переку, мечущему на стол карты – визитные, городов, игральные, отелей, почтовые, – намечем того-сего, без какой-либо красной нити. Зато структурно: сначала будет цитата, а потом наш краткий комментарий. Или наоборот. Или не краткий.

1) С самого начала УЛИПО связывает литературное творчество с математическими законами и теориями. Изучение и применение на литературной практике работ Никола Бурбаки («Математические элементы», «Теория множеств», «Общая топология»), Фибоначчи («Теория чисел»), Дэвида Хилберта («Основы геометрии») приводит к алгебраизации фразо- и текстообразования с помощью матриц и алгоритмов.

{«УЛИПО. Обзор Валерия Кислова». Митин журнал, вып. 54, 1997}

+

Звучит примерно как «участники Лианозовской школы активно общались с Леоном Ландауэром по поводу категорического анализа». Давид Гильберт – только так, без вариантов! – это Гагарин в математике, а «гильбертово (фазовое) пространство» почти сотню лет является базовым понятием современной физики. Считать, что Хахарин летал в космос со Бэлкой как-то не comme il faut.

Бурбаки – это коллективный псевдоним. Книги «Теория множеств» и «Общая топология» являются частью, вернее, двумя томами первой части 11-томного трактата «Элементы математики» [Éléments de mathématique]. Чтобы оценить возможность применения этих книг «на литературной практике», мы советуем заглянуть под обложку любой из них (русская обложка, кстати, подозрительно напоминала своей полосатостью курс теоретической физики Л. Ландау и Е. Лифшица).

2) Добрый вечер. Я хотел бы прежде всего поблагодарить эти стены, библиотеку Тургенева, я четыре часа ехал в поезде и думал, что связывает Тургенева с Переком. И пришел сначала к неутешительному выводу: вроде ничего не связывает. Потом понял, что они антиподы совершенные. При всем уважении к Тургеневу, он мало что придумал и мало что нашел.

{«Жорж Перек. Игра языка и зона скорби». Материалы круглого стола в Москве, 2015}

+

Игра языка и зона… напрашивается слово «бикини». То ли «Вешние воды» навеяли, то ли чисто так, по приколу.

3) К третьему полю можно отнести всё, что связанно с участием Перека в «OULIPO». «OULIPO», если говорить кратко, – это общество математиков и литераторов во Франции, которые пытались с помощью формальных или формалистских ограничений найти новый подход к литературному письму. Когда я говорю «формалистский», то не вкладываю в это понятие уничижительного оттенка.

{там же}

+

В логике русского языка «формалистский» означает – характерный для «формалистов», свойственный «формализму» (именно так – в кавычках!), а «формалисты» – в разных областях человеческой мысли – это и Пауль Бернайс, и Джон фон Нейман, давший формальное определение гильбертова пространства, и ОПОЯЗ, и структуралисты – каким-то боком, а где-то даже старик Платон. Прекрасно, что мсье Кислов не уничижает этих бедных людей.

*

А формальный или даже формульный – см. пункт 1) – подход к текстам внятно демонстрирует соратник Перека по группе УЛИПО Раймон Кено, Трансцендентальный Сатрап Патафизического Коллежа, предваривший свой последний поэтический сборник следующим рецептом: «Для начала: трижды по три да еще одна группа из существительного плюс прилагательное (ну или причастие) не единожды повторенные, с рифмами, аллитерациями, созвучиями по вкусу; затем что-то типа интерлюдии из семи стихов, каждый от одного до пяти слогов; и наконец заключение из трех плюс одна группа из существительного плюс прилагательное, подхватывающих более-менее какие-нибудь из двадцати четырех слов, использованных в первой части».

[D’abord, trois fois trois plus un groupes substantif plus adjectif (ou participe) avec quelques répétitions, rimes, allitérations, échos ad libitum; puis une sorte d’interludes de sept vers de une à cinq syllabes; enfin une conclusion de trois plus un groupe substantif plus adjectif reprenant plus ou moins quelques-uns des vingt-quatre mots utilisés dans la première partie.]

Взболтанный, но не смешанный.

4) А с другой стороны – варварство связано с варварским языком. У римлян «чужие» это были варвары, они говорили на другом наречии, они говорили на других языках и не знали латыни, не знали единственного правильного языка.

{там же}

+

А греки – они были «чужими», варварами или просто греками?

5) Мы заменяли термины, подменяли понятия, перифразировали целые фразы, мы переписывали целые абзацы, смещали акценты, переименовывали названия, мы подтасовывали факты. Мы включали и исключали предметы и события, мы изымали и прибавляли, мы архаизировали и модернизировали: что осталось от оригинала? Мы перестраивали, перекраивали и перешивали; мы переделывали и переиначивали; мы подражали и пародировали; мы искажали и извращали: что мы еще не сделали, чтобы соблюсти верность?

{Валерий Кислов, «Переводить исчезание». НЛО, № 6, 2010}

+

Это академическое «мы» привело нас в такой восторг, что мы тоже решили везде писать «мы», «наш»…

6) Переводить всегда непросто. Переводить так называемую художественную литературу непросто вдвойне. Порой – очень сложно, а иногда – практически невозможно. Некоторые произведения, в силу своей изощренной и даже провокационной сложности, ставят под сомнение саму возможность перевода. Роман «Исчезание» французского писателя Жоржа Перека – случай особенный как в истории литературы, так и в теории и практике так называемого художественного перевода.

{там же}

+

Пожалуй, без комментария...

7) Теоретически, цель перевода – адекватно выразить на своем языке то, что автор выражает (не обязательно адекватно) на своем; для этого «перевыражения» требуется находить наиболее точные эквиваленты. На практике иногда (а при формальных ограничениях очень часто), дабы перевыразить как можно адекватнее, приходится отказываться от вроде бы точных эквивалентов.

{там же}

+

Уже десятилетиями употребление в транслятологии слов «адекватно» и «эквивалентно» (а также однокоренных) имплицитно приравнивается к хождению по минному полю – в не меньшей степени, чем употребление словосочетаний «хороший перевод» и «плохой перевод».

 8) Логично предположить, что липограмматический закон, довлеющий тексту оригинала, должен соблюдаться и при его переводе на иностранный язык. И действительно, этому принципу в точности следуют переводы «Исчезания» на западноевропейские языки...

{там же}

+

Логическое построение фразы вызывает в памяти бессмертное «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» (В. И. Ленин, «Три источника и три составных части марксизма», журнал РСДРП(б) «Просвещение», № 3, 1913). Тут следует сообщить, что на английский, итальянский, немецкий, румынский роман переводился без «е», а на испанский – без «а», самой употребительной испанской гласной. Японский перевод не содержит звука «и», но нам трудно комментировать факт довления этого звука японскому самосознанию.

9) Наиболее употребительной гласной (и буквой) в русском языке – неожиданно для нас – оказалась «о»...

{там же}

+

– Surprise! Surprise!

Изымая из обращения букву «e», Перек исключает не саму букву, но ее функцию в литературном тексте, и при чем тут частотность употребления той или иной буквы, особенно в славянском языке (за всю Европу мы вам не скажем), – не совсем ясно. Неожиданно для нас оказалось, что функции русской буквы «о» имеет мало общего с функциями французской буквы «e», но об этом после.

10) Языки никогда не совпадают полностью: на двух разных языках редко удается сказать одно и то же, и это «одно и то же» все равно никогда не выскажется одинаково, теми же самыми выражениями, словами, буквами. Говоря об одном и том же, нам редко удается это выговорить абсолютно «так же», соблюдая один и тот же порядок, учитывая одни и те же правила. Одно и то же так называемое «содержание», высказанное по-разному, принимает разные так называемые «формы», которые почти никогда не сходятся. Перейти от одного языка к другому значит изменить всю систему соответствий. Переходя от оригинала «La Disparition» к нашему «Исчезанию», нам пришлось менять систему дважды: мы перешли от французского к русскому, но еще и от системы без «е» к системе без «о».

{там же}

+

Поистине золотые слово. Собственно говоря, на этом этапе проясняется символичность замены Киселева – Кисловым. Это нечто «вроде реабилитации дискриминированной буквы», как в книге Перека «Преведенее» [Les Revenentes, 1972] с единственной гласной «e»; закавыченное взято нами из «УЛИПО. Обзор Валерия Кислова», см. выше.

Опубликовать в социальных сетях