UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ЦЕЗАРЬ ТАКИ ГАЛЛ! (окончание, буквы)

Опубликовано 04.09.2020

окончание - буквы 

Но как раз тут-то все и начинается. Поэтому обнулим счет – это нынче модно (du degré zéro de la contrainte).

a) Мускусный бык – гибрид барана и быка – живет в тундре. Размягченные битки зверя, если бить как следует, имеют сильный привкус аниса. Дабы схватить зверя, вам следует заручиться терпением, улучить нужную ситуацию и лечь, распластавшись, на землю; едва несущийся на вас зверь в прыжке занесет над вами страшную, гигантскую лапу, не медля прыгайте ему навстречу.

Увидев вас и чувствуя, как ваши руки сдавливают ему шею, зверь зарычит, затем растянется на земле, дабы, прижавшись к вам, тут же заснуть.

Теплый зверь – в чьем запахе угадываются алтей, амариллис, ель, ежевика, имбирь, утёсник, эспарцет, юкка, ягель – весьма приятен, если щупать живьем.

Тур (или зубр) живет в наших ареалах, а в зверинцах не встречается. Наивные люди рассчитывают в сумерки увидеть сутулую фигуру зубра. Ан нет: спина зубра не выпуклая. А вместе с тем, и выемки в ней нет. Спина у зубра самая заурядная. Так зачем, спрашивается, рассуждать на тему зубра?

{Жорж Перек, «Исчезание», пер. В. Кислова. Издательство Ивана Лимбаха, 2004}

+

Что такое битки – не котлеты же из рубленого мяса? Может быть, яйца? Откуда у барана-быка лапа? Как это: щупать живьем? Идет ли Слонопотам на свист? И на что рассчитывают наивные люди?

В действительности у Перека написано следующее.

Aux animaux: L’ovibos, un animal mi-mouton, mi-bouvillon, vit sans mal dans la toundra. Sa chair, qu’on ramollit si on la bat, a un fort goût d’anis. Pour saisir l’animal, il faut choisir l’occasion, s’aplatir au sol quand il court sur vous, bondir dans l’instant où son sabot vous apparaît, grossi, intimidant.

Sitôt vos mains sont sur son cou, tout autour, il vous voit, il mugit, puis, à son tour, il s’aplatit tout du long pour, joint à vous, dormir.

Son corps fumant au parfum d’acacia, d’alfa, d’aconit, d’ail, d’orpin, d’origan, d’upas, d’union, a un «conta» doux.

L’urus soit un auroch, un bison qui vit dans nos pays, n’apparaît pas dans nos zoos. On croit qu’on pourrait voir, avancant dans la nuit, un urus profilant son dos bossu. Pas du tout: il n’apparaît pas arrondi, son dos. Il n’a pas un trou non plus. Il s’agit d’un dos normal, quoi A quoi bon discourir sur l’urus, alors.

Это изящный вменяемый текст, имеющий иную интонацию.

«К животным: овцебык, животное, представляющее собой полубыка, полубарана, живет себе в тундре и горя не знает. Его плоть, которая легко делается мягкой, если ее отбить, имеет сильный анисовый привкус. Чтобы поймать его, надо выбрать подходящий случай, распластаться по земле прямо у него на пути, и когда его копыто, огромное и пугающее, окажется занесенным над Вами, подпрыгнуть.

Когда ваши руки обовьют его шею, он вас увидит, взревет, и повалится в свою очередь на землю, чтобы прижаться к Вам всем телом и заснуть.

Его тело сладко пахнет акацией, аконитом, анчаром, луком, орегано, чесноком, ягелем.

Тур или, как его еще зовут, зубр, живет в наших краях, но его не увидать в зоопарке. Ходят слухи, что темной ночью в лесу можно увидеть его горбатую спину. Ничего подобного: его спина не кажется скругленной. И вмятин в ней нет. Да нормальная у него спина, в общем-то. И чего о нем столько говорить, о туре этом».

*

Французский текст трогательный – овцебык ведет себя как кот – обнимается и спит. Он явно не об овцебыках и не об их страшных лапах, а о чем-то другом, о неких фантазиях, прелестных зверях с гобеленов, по сю пору бродящих по лесам. Ведь зубры (точнее, туры) часто встречаются в песне о Роланде и в средневековых балладах.

Мы смеем утверждать, что уже при первом взгляде на оригинал заметно, что в нем отсутствует буква «e». Но чем ущербен первый русский перевод – сразу и не скажешь. Буква «о» не является в полной мере системообразующей. Ее отсутствие ограничивает в первую очередь лексику и падежные и родовые, а не глагольные парадигмы.

Кроме того, зияние этой гласной странным образом тонет в сиянии русских согласных. Безударное «о» редуцируется с такой охотой, что для многих обладателей аттестатов зрелости, успешно сдавших ЕГЭ, что «о», что «а» – по хИру мАроз.

*

Отсутствие «e» сильно влияет на фонетику – язык может стать существенно грубее, потерять привычную французскому певучесть и слитность. Именно «е» играет ключевую роль в известном, наверное, любому русскому школьнику фонетическому иероглифу «шанзелизе» [Champs Elysees].

Парадок: Переку удается добиться певучести за счет – чего? вопрос на засыпку! – гласной «o», и это зачетный прикол, который сложно не заметить. Он рассыпает ее по тексту так, что – см. цитированный фрагмент, – читающему вслух надо сложить губы трубочкой и зазвучать, как Леонид Куравлев в фильме «Живет такой парень»: Пуркуа норсульфазол? – А чего ты сердишься, ой-ля-ля? Я ж тебе «в нос» говорю! – то есть французскость сохраняется у него самым чудесным образом.

Мечта об исчезновении этой буквы наверняка близка каждому французскому школьнику, который радостно завопит, предложи ему забыть о ней навсегда – ведь в большинстве французских слов она просто не произносится. Попробуй, различи на слух joli и jolie – красивый или красивая? А il m’énerve и ils m’énervent (он меня раздражает или они меня раздражают)? Даже простое слово livre [книга] произносится как «ливр», и нет там никакого «e» – а суслик [spermophile] тем не менее есть!

Исчезание именно «е» имеет для француза такое количество смыслов, что пальцев на руке не хватит. Немое «е» [е muet], наполовину мертвая буква, важна тем, что от нее зависит произношение согласных s, c и g, значительного количества дифтонгов, без нее невозможна половина носовых звуков, она воскресает в конце слов, играя роль почти неслышного звука-связки-смазки, рудиментарного окончания, уцелевшего от старофранцузского и латыни.

*

Увы, в русском переводе отсутствие «о» – это просто отсутствие «о». С тем же успехом можно было убрать любую другую гласную, а уж если пытаться подражать Переку буквально, то следовало бы отправить погулять всех женщин, мягкий и твердый знаки, окончание «-ая» и «и краткий» – но и об этом после.

Беда не просто с выбором исчезающей буквы – русский язык настолько по-другому устроен, что надо было, наверное, придумать для него какое-то другое испытание.

b) Есть известная фраза Адорно: «Писать стихи после Освенцима – это варварство». Разумеется можно воспринимать ее с дидактической точки зрения, т. е. был Освенцим, теперь никаких стихов, да? А с другой стороны – варварство связано с варварским языком. У римлян «чужие» это были варвары, они говорили на другом наречии, они говорили на других языках и не знали латыни, не знали единственного правильного языка. Так вот, может быть, говорить после Освенцима нельзя на прямом, четком и ясном языке, по крайней мере, говорить по тем правилам, который этот язык выработал в течение веков. И единственным способом, можно сказать, возможностью пусть не высказать всё, но, по крайней мере, наметить границы невысказываемого, это как раз выбрать варварский язык, язык другой, язык не прямой, язык косвенный, язык уклончивый. Наверное, Перек в этом очень преуспел.

{«Жорж Перек. Игра языка и зона скорби», см. пункт 3)}

*

Здесь мы приводим цитату про римлян и варваров в достаточном контексте – равно как цитату из Теодора Адорно: «Kulturkritik findet sich der letzten Stufe der Dialektik von Kultur und Barbarei gegenüber: nach Auschwitz ein Gedicht zu schreiben, ist barbarisch, und das frisst auch die Erkenntnis an, die ausspricht, warum es unmöglich ward, heute Gedichte zu schreiben».

Эта цитата такое же минное поле, как «адекватность» и «эквивалентность», потому что сказано в ней на самом-то деле, что синий лес сегодня красный. Написано в 1949 году, опубликовано в 1951 году – с целью ввести Освенцим в культурно-критический дискурс, что само по себе может быть опознано как варварство, в чем Т. Адорно откровенно признается:

– Критика культуры оказалась перед пиком диалектики культуры и варварства: писать стихотворение после Освенцима – по-варварски, и это также ставит под сомнение понимание того, почему сегодня стало невозможно писать стихи.

Освенцим ограничивает написание стихов, но не пишутся они вовсе не из-за Освенцима. Веймар и Бухенвальд взаимно связаны. Культура, в отличие от «варварства», нуждается в ограничениях, чтобы их преодолевать. В этом Перек и Адорно совпадают. Но язык Перека не то чтобы варварский. Напротив, в этом «дискурсе» Перек противостоит варварству, ограничивая и преодолевая собственные ограничения; преодолевает же он, продолжая языковую традицию.

с) Одним из наиболее явных последствий вырезания «о» стало лексическое оскудение, поскольку под формальным запретом оказались целые пласты активного словаря. Некоторые слова исключались априори вне зависимости от их формы. В эту категорию попали не просто важные, а наиважнейшие термины, без которых трудно представить написание любого текста: существительные человек, голод, холод, ночь, океан, вода, огонь, воздух, солнце, город, дом, голос, радость, любовь, доброта, злость, ярость, год и т.д.; прилагательные большой, хороший, плохой, новый, последний и т. д.; глаголы говорить, отвечать, мочь, хотеть, чувствовать, объяснять, понимать и т. д.; наречия, оканчивающиеся на -о, хорошо, плохо и т. д.; притяжательные местоимения мой, твой, его...; предлоги около, до, под...; союзы, союзные и вводные слова но, хотя, однако, несмотря, поскольку, потому, что, чтобы...

{Валерий Кислов, «Переводить исчезание»}

+

Море вопросов: почему без слова «океан» трудно представить написание любого текста? А «человек»? Женщина, индивид, мужчина, примат, сапиенс, смертный, субъект, тип, фигура, по именам в конце-то концов… «Убил бобра – спас дерево!» – любят приговаривать курские лесники за рюмочкой сакэ; убивая букву «о», мы, кажется, никого не спасаем. Зато неудобно перед партизанами – в обратном направлении происходит непоправимое.

Из-за выбора буквы нельзя использовать важное для Перека слово pogrom, погромы становятся избиениями и «зачисткой» (а не проще ли было и в русском обойтись без «е»? – с этой буквы начинается слово «еврей»: израэлит, не жид).

Без буквы «e» не существует почти ничего женского – во всяком случае, женские формы прилагательных создать просто невозможно, слова «девочка, девушка, женщина» все содержат эту букву (отмечает в послесловии Борис Дубин), и связано это с исчезновением любимой мамы маленького Жоржа.

Если верить источникам, во время написания романа на столе Перека лежало свидетельство о ее депортации и смерти – Acte de Disparition; а если не верить, то все равно – документы с таким названием действительно выдавались еще в Первую мировую родным пропавших без вести. Так что перевод прикольно было бы озаглавить «Низвещение». Например.

*

Без буквы «e» нет главного глагола «être» – быть, то есть постепенно исчезает само существование. Отсутствие буквы «e» нарушает почти всю грамматическую конструкцию латинских языков, она содержится в глаголах-связках, в словах «быть», «бытие», в слове «существование» – existance. Без этой буквы практически невозможно использовать настоящее время, самое распространенное прошедшее – passe compose, можно использовать только одно из условных наклонений – subjonctif, прошедшее imparfait и passé simple, от чего речь в романе, на слух француза, должна казаться архаичной (но не витиеватой дичью).

Хотя практичные французы именуют Перека écrivain et verbicruciste – писатель и скрещиватель глаголов, то есть мастер головоломок (который неплохо зарабатывал еженедельными кроссвордами в довольно известном журнале Le Point), – выбор Перека еще и этический, а не только математический или игровой (что также отмечает Дубин, правда, не без социологического нажима).

d) Однако дескриптивная поэтика Перека, как уже говорилось, менее всего ориентирована на образную наглядность, осязаемость, выразительность и т. п. характеристики миметического описания. Его письмо синдроматично.

{Борис Дубин, «В отсутствие опор: автобиография и письмо Жоржа Перека»}

Так – на правах метафоры – фигурирует уже упоминавшееся отсутствующее «e» в романе «Исчезание»: на его отсутствии читатель спотыкается при каждом слове, вынужденный невротически вспоминать о наличии этого отсутствующего, так что утрата становится заглавной темой романа, движет его сюжетом, проходит сквозным мотивом на микроуровне мельчайшей лексической единицы и разворачивается как способ письма, вместе с тем предопределяя восприятие читателя.

{там же}

Несмотря на глубокое уважение, питаемое нами к Борису Дубину, позволим себе предположить, что мысли эти, почерпнутые им из надежных источников, суть дань сладостной моде на травму и катастрофичность, моде, что теперь, в июне 2020 года, напоминает любовь к румянам, белилам и карминовым губам у посетителей «Бродячей собаки».

e) Другие слова не могли употребляться в определенных морфологических формах: все прилагательные и местоимения среднего рода; многие существительные и прилагательные мужского рода в именительном, родительном и винительном падежах; местоимения личные (он, она, они), указательные (это/то, этот/тот), отрицательные (никто, ничто) и вопросительные (кто, что)...

{Валерий Кислов, «Переводить исчезание»}

+

Нам кажется, что потеря прилагательных среднего рода – это, конечно, узы, но скорее для пони, нежели для коня. Чтобы обходить отсутствие местоимений – пусть даже в именительном падеже (располагая творительным!), – достаточно придумать несколько нетрудных схем (никтО не нарушал тишины = тишина никем не нарушалась; никтО не забыт, ничтО не забытО = ни люди, ни деяния да не будут преданы забвению). Похоже, что приведенные выше Ограничения закрывают глаза или связывают уши, но никак не руки или ноги.

Возвращаясь в этой связи к пункту b) – один наш знакомый священник из Эдинбурга, по совместительству переводчик с русского на английский, во время поста не пил чая с клубничным вареньем, потому что воздерживаться от скОрОмнОгО ему в принципе было гораздо легче.

f) Некоторые слова мы не могли переводить никак, даже с искажениями, а посему безжалостно изымали. На их место нам приходилось подставлять заменители. Вот далеко не полный список подобных паллиативов:

адвокат марокканский > юрист алжирский; баобаб > саксаул; дублон > дукат; холодильник > леденящая камера; галион > бриг; японский > самурайский, нихандзин; […] перевод > пересказ, передел; один > некий, единственный; глагол > предикат; вагон > купейный, плацкартный; конусоголов (насекомое) > филин*; йог > мудрец, аскет…

*Этот, на первый взгляд, странный перевод обоснован наличием дополнительного формального правила, догадываться о котором мы предоставляем особо пытливому читателю.

+

Даже будучи пытливыми, мы не стали задаваться вопросом, согласно какому правилу филин лучше кузнечика [xiphidion], а с любопытством попробовали: статуя Свободы >> силуэт Аль-Каиды, копейка >> мерседес, плот >> батискаф, вождь >> ВВП, валовый доход >> ВВП, перевод >> ППЦ, сокол >> гриф, Одер >> Кама, Нормандия >> Неман, Аронзон >> Сапгир, СМОГ >> хеленукты…

Почему перевод – пересказ и передел, а не интерпретация? Потому, что Il faut qu’un tanka soit clair, concis, incisif, franc, succinct, fait d’un trait, fût-il traduit ou transcrit au prix d’abandons parfois importants переделывается в «Нам требуются танки ясные, краткие, резкие, прямые, сжатые, как черта, даже если их переведут или перескажут с изрядными упущениями». Не слишком уж важно, что пересказанная танка перестает быть танкой (оттого-то у Перека traduit ou transcrit: «Танка должна быть ясной, сжатой, резкой, откровенной, лаконичной, сделанной в один прием, будь то перевод или передача ценой подчас значительных отступлений). Не важно, что слово «танка» не склоняется и не изменяется по числам. Но что означает требование «краткости», предъявляемое к 31-слоговой танка?

Может, стоило чаще справляться с переводом, сделанным без звука «и»?

g) Иногда в судьбе героя переигрывалось почти все. Так, у нас иначе складывалась карьера певца Дугласа Хейга, пусть под покровительством того же божества (Аполлон > Мусагет): неспособный к наукам (в русской версии он путал интегралы Абеля и универсалии Абеляра вместо того, чтобы путать закон Авогадо с постулатом Араго), юный бас (во французской версии баритон) поступил в Studia Carminae (а не в Schola Cantorum); знаменитый Фриксей учил его петь не григорианские хоралы, а стихари; он ушел от Шолти с его канонами и перешел к Клемпереру, признанному мэтру секвенций.

+

Мы отдаем должное корректорам издательства, поскольку в книжке Хэйг все же поет стихиры, а не стихари: «Затем Фриксей раскрыл ему тайны литургических стихир…» – закрывая глаза на то, что стихиры, по-видимому, литийные, в крайнем случае литанийные, но вряд ли литургические (невольно задумаешься – а стоит ли Париж литургической мессы?). Однако понять, откуда «неспособный к наукам» мог узнать о Нильсе Абеле – тем более, что необходимо быть полным идиотом, чтобы путать интегралы с универсалиями, – мы так и не смогли.

Загипнотизирован одним-единственным признаком, Фантомас, французский символ шестидесятых, превратился в Бэтмена, французы начали есть кильку в маринаде, а убийство Марата, зарезанного в оригинале мужиком Шарлотом Кордэ, в переводе вытащило на свет женщину, которой не должно быть в принципе – мадмуазель де Карде. И даже прикола не получилось: об отсутствии «о» самому пытливому читателю сигнализирует разве что «атташе Нидерланд» (почему не Фландрии?), да еще замена Данцига на Бреслау игриво ассоциируется с поисками буквы «К» в названии газеты «За передовую магию»…

*

Рассуждая в рамках категорий УЛИПО, то есть в математических терминах, зададимся вопросом.

Перевод предваряет солидное, насыщенное фактами из жизни Жоржа Перека предисловие; значит, переводчик в курсе, что все не так просто, и не ради отсутствия «е» было написано «Исчезание». Раз исходный авторский текст является сложной системой, функцией множества переменных – таких, как детство автора, история его матери, самым трагическим образом исчезнувшей женщины, погромы, холокост, французская культура, неотъемлемой частью которой являются капелланы, рыцари, сражающиеся на старинных гобеленах с загадочными чудовищами с детскими глазами, молодежный авангард шестидесятых, роль буквы (не звука!) «е» во французской грамматике, – то и перевод должен быть сложной функцией тех же переменных, дополнительно вшитой в русскоязычную матрицу. А он явился функцией одного-единственного фактора – гласной (не буквы!) «о», выбранной не отнюдь по совокупности признаков, а опять-таки по одному-единственному – частотности в русском языке (в силу несколько иной формы письменности не играющей трагедийно-специфической роли). Из-за этого словесная игра Перека утратила сложность и объем, уплощилась, да и, пожалуй, перестала быть Игрой.

Кем же, чем же Переводящий был введен в заблуждение?

Опубликовать в социальных сетях