UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Истории от Валерия Ярхо: Обаяние забвения (начало)

Опубликовано 01.02.2021

ОкончаниеОбаяние забвения 

Спектакль, по мотивам романа Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина», поставленный известным театральным режиссером Житинкиным, в свое время вызвал целую бурю эмоций, большей частью отрицательных. По версии маэстро Житинкина на поступки мадам Карениной оказывали влияние инъекции морфия, которыми она злоупотребляла. Объявление психопаткой на почве наркомании героини русской «великой классики», было объявлено кощунством, но, положа руку на сердце, следует признать, что выстраивая сюжетную канву своего спектакля, режиссер имел все основания отталкиваться от вероятности того, что Анна Аркадьевна «сидела на игле».
Инъекции морфия в романе Льва Толстого упоминаются шесть раз, и ничего удивительного в этом нет. Таков был бытовой фон времени, в котором разворачивалась коллизия отношений треугольника Каренин-Вронский-Каренина, заключенного в сферу общества высшего света Российской Империи. Тогда колоться морфием было модно. Это считалось приятным, забавным и очень современным. Передовая медицинская наука 19-го века рекомендовала использование морфия для решения множества проблем, а кроме того эти волшебные уколы обладали загадочной способностью подбадривать и поднимать настроение.
***
То, что порой женщины совсем не прочь опрокинуть рюмку-другую, в точности так же как и мужчины, сейчас ни для кого не секрет. Простолюдинкам это и в былые дни не возбранялось, но для светской дамы тогда «поддавать» считалось «моветон». Но ведь хотелось же и им, а потому приходилось выкручиваться, исхитряться и всячески таиться.
Долгое время женщин, относивших себя к категории порядочных, очень выручало произведение парфюмерной фирмы «Farina», известное под названием «Кёльнская вода» . Фигуристые флаконы с «о-де-колёном» открыто стояли на туалетных столиках будуаров, и скованные правилами поведения светского общества дамы, когда накатывало желание выпить, употребляли «освежающее средство» внутрь . Особенно для этого дела подходил фирменный одеколон «Farina №4711» - всем кто пробовал его пить, нравились крепость и приятный запах цветочных эссенций, удачно маскировавший перегар.
Но жизнь не стояла на месте, и вместе с другими благами «эпохи пара и электричества» в неё ворвалось известие о том, что врачи изобрели какое-то новое средство, какой-то там морфин, который по их словам, творил форменные чудеса. Конечно несколько настораживал и даже поначалу пугал способ введения этого прогрессивного средства, но эффект его применения оказался таков, что ради него можно было и потерпеть. Оно того стоило. Дар передовой науки доставлял удовольствие сильнее всякого вина, а запаха перегара не оставлял.
Обходилась эта забава довольно не дешево, и позволить её могли себе далеко не все, но это только подчеркивало особенность тех, кто кололся, их элитарность, принадлежность к избранным, не как все остальные. Как водится, таким «не рядовым» людям стремились подражать, копируя их поступки, стремясь быть «комильфо», а это всегда и порождает моду.
Светские «львицы» в своих ридикюлях стали носить этакие бисерные чехольчики, в которых у них было все необходимое для того, чтобы можно было «задвинутся» вне дома. Кололись сами, вкалывали друг дружке, совершенно не смущаясь «вводили препарат» прямо в дамской комнате, куда удалялись в самом разгаре бала или светского раута.
Это были времена счастливого неведения – эйфория ощущалась в полной мере, а о вот возможности возникновения такой неприятной штуковины, как «наркотическая абстиненция», тогда ещё никто не подозревал.
Тот факт, что препарат приготовлялся из опия, ни врачей, ни их пациентов, ни тех, кто кололся «просто так» не настораживал. Никто из них до поры не мог связать вместе, две такие казавшиеся им разными вещи, как уколы морфином и курение опия. А между тем связь была самая прямая.
***
Впервые всю прелесть обаяния опийного забвения ощутили на себе китайцы в 17-м веке выучившиеся курить опиум. К этому открытию упорный народ Поднебесной Империи шел не один век. Дурманящие средства, основой которым служил опиум – богатый разного рода алкалоидами сок семенных коробочек мака – был известны довольно давно.
На Ближнем Востоке их пробовали употреблять в качестве заменителя запрещенного религией алкоголя, но в виду того, что вкус настоек и пилюль был выражено горьким, а побочные эффекты рождали массу неудобств , большого распространения опиаты не получали, оставаясь только сильнодействующим лекарством. Восточная медицина издавна пользовалась их как отличное обезболивающее и снотворное, а так же пуская в ход при кишечных расстройствах.
Именно как лекарство опиум попал в Китай, завезенный туда арабскими купцами, закупавшими шелк. Там он тоже несколько веков служил медицинским целям, до тех пор, пока вязкое черно-коричневое вещество из сгущенного сока мака не попробовали курить. После этого с отношением к опиуму произошла роковая трансформация, в точности такая же, как и с этиловым спиртом, который сначала был прекрасным медикаментом. Как только опий выучились курить, а спирт пить, их медицинские качества сделались второстепенными, а главной ценностью стала считаться способность влиять на человеческое сознание.
Как именно свершилось открытие способа необычного потребления опия, точно неясно. Скорее всего, все произошло как-то случайно. Но после того как вырвался на волю ласковый и коварный джин мощнейшего наркотического кайфа, опиекурение с невероятной скоростью распространилась по всей Поднебесной Империи.
Европейцы же подлили масла в огонь, когда, обнаружив огромный спрос на опиум в Китае, незамедлительно стали осваивать этот рынок. Вину на это возлагают главным образом на англичан, поскольку именно им первым пришлось столкнуться с особенными правилами китайской торговли.
***
Потребление опиума китайцами и чая англичанами странным образом связаны между собой по времени: когда китайцы делали первые эксперименты с раскуриванием «терьяка» , англичане учились заваривать чай. Спустя ещё сотню лет торговля чаем выросла в огромный промысел, и китайское правительство, отлично понимая всю его выгодность, объявила о государственной монополии на торг этим товаром с иностранцами.
Китайские императоры твердо полагали, что именно они управляют миром, и им подчинены все народы. Рассеивать столь величественные иллюзии охотников не находилось, а потому в Китае считали, что все остальные князья, цари и короли с великими герцогами, подчинены китайскому престолу . Отношение к иноземным владыкам и их посланцам было самое пренебрежительное. Доступ во внутренние районы Китая им был категорически запрещен. Европейские дипломатические миссии в Пекин, ко двору императора, не допускали. Беспокоить письменными посланиями великого правителя им так же не дозволялось. Дипломаты, присланные европейскими управителями, имели дело лишь с губернаторами тех провинций, в которых находились портовые города: Кантон, Макао, Амой и Фучжоу – где иностранцам разрешали временное пребывание для ведения торговых дел.
В качестве партнеров иностранным купцам желавшим закупать чай было определено купеческое товарищество «Кхонг» , полностью контролируемое императорской властью. Рассчитываться за чай с представителями «Кхонг» надлежало только серебром, и при наращивании объемов поставок чая в Европу, он там дешевел, а серебро, которым за него приходилось платить, дорожало. Не желая нести потери, английские бизнесмены быстро нашли выход из этой затруднительной ситуации. Чтобы оправдать свои расходы при закупках чая, оборотистые торговцы с Туманного Альбиона наладили ввоз опиума в Китай.
«Ост-Индская Торговая компания» оплатила работу исследователей-селекционеров, и в индийской Бенгалии был выведен специальный сорт опийного мака, что положило начало целенаправленному культивированию этого растения и его промышленной переработки.
С 1773-го года начались регулярные поставки зелья на китайский рынок. Все опийное производство была размещено вне Китая - товар был привозным, и продавался только за серебро, шедшим в уплату за чай, который вывозили в Европу, диктуя цены на его реализацию.
Технологии в этой отрасли с тех пор мало изменились. Выходя в засеянное маками поле, крестьяне надрезали каждую нераскрывшуюся головку цветка кривым ножичком, вроде маленького серпика, и на месте пореза выступал сок, похожий на молоко. Всего несколько капелек на каждой головке. Их собирали специальными ложками в глиняные кружки, и сушили, получая опий-сырец, который свозили скупщикам.
Оптовики-скупщики были величайшие доки своего ремесла. Они определяли качество предлагаемого товара по внешнему виду и проводя примитивные химические анализы. На складе скупщика опий-сырец подвергали первичной обработке: рабочие вываливали его из кружек в большие чаны и в них перемешивали специальными деревянными граблями, покуда масса не становилась однородной и по консистенции похожей на тесто черного цвета . Из этого «теста» делали шары, которые помещали в специальные сушильни. После сушки эти шары опия паковали в ящики и везли в Калькутту, откуда развозили по всему свету, но основная масса товара – до ¾ общего объема - направлялась в Китай.
Чем прельщал китайцев опий? Чем завораживал их? Тем, чего им не хватало – он дарил покой и счастье. Как это происходит, описал знаменитый русский ученый и путешественник Миклухо-Маклай, который во время своих поездок по Азии, в Гонконге посетил опиекурильню, попробовав «в порядке эксперимента над собой», курить опий. Вот, что он писал по приезде в Россию: «Во время курения опия – писал Миклухо-Маклай – зрение и слух притупляются. Никаких видений, галлюцинаций и прочего в этом роде я не испытал. Деятельность мозга затухает, ход мыслей становится медленным и тяжелым, память застывает и в конце концов ты ни о чем не думаешь. После того как выкуришь достаточно е количество опиума ты впадаешь в состояние глубокого покоя: это состояние в высшей степени своеобразно. Появляется чувство полнейшего довольства – абсолютно ничего не желаешь, ни на что не обращаешь внимания, ни о чем не думаешь, не желаешь и становишься близок к тому, что теряешь собственное я. Это чувство покоя и ничего нежелания столь притягательно и приятно, что хотелось бы никогда не выходить из этого состояния. После этого опыта я хорошо понимаю – почему тысячи людей, без различия положения и возраста пристращаются к опиуму и стараются хоть на время забываться, теряя собственное я».
***
Проблема наркомании перестала быть только «китайской» когда начался массовый ввоз в разные страны дешевой рабочей силы. Огромное количество китайцев, получивших прозвище «кули», пересекали моря-океаны в трюмах кораблей и высаживались на американском берегу, в Австралии, Южной Африке, Суринаме и целом ряде других стран.
Вместе с кули туда прибывали их привычки, обычаи и традиции. Курение опия в том числе. Законов запрещавших употреблять наркотики тогда ещё не существовало и подвоз «терьяка» был налажен совершенно легально .
Очень скоро члены китайских тайных обществ, прибывших вместе с массой кули, во всех крупных городах, где жили китайцы, открыли курильни, скрывавшиеся среди множества китайских лавочек, магазинчиков, закусочных и бесчисленных прачечных чайна-таунов .
За неприметной низенькой дверцей – обычно помеченной условным рисунком, служившим знаком «для тех кто понимает» - был скрыт вход в длинные, темные и путанные коридоры, которыми посетителя вели во внутренние комнаты, вдоль стен которых были устроены нары-лежанки покрытые бамбуковыми циновками.
Уплатив требуемую цену, курильщик располагался на нарах, ему подносили специальную трубочку и ставили подле него маленькую лампу-коптилку. Служитель курильни присаживался рядом с клиентом и из коробочки, принесенной вместе с остальными курительными принадлежностями, вязальной спицей доставал вязкую черную массу, каплю которой, с горошину величиной, этой спицей вкладывал в трубочку. Курильщик подносили трубку к стоявшей подле лампе, и глубоко затягиваясь, вдыхал дым, а потом откидывался на циновки, впав в блаженное забытье. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь сонным бормотанием, да пыхтеньем трубок курильщиков.
Очень скоро в эти заведения стали похаживать не одни только китайцы. Туда потянулись многие представители привилегированных классов, делавших карьеру в колониальных войсках или администрации, занимаясь бизнесом в колониях, где перенимали тамошние обычаи и привычки. Появились даже специальные курильни для белых, привычки которых даже под кайфом отличались от китайских. Что ж, клиент всегда прав. Кто платит, тот и заказывает. Спрос рождает предложения. Все эти банальности вполне применимы к наркоторговле.
Курение опиума превратилось в экстравагантную привычку, элегантный порок, дань моде на восточную экзотику. По мере того как наркотик распространяясь в обществе, он становился все более доступен и соблазнителен. Так совершилась обратная трансформация – если в Китай опий продавали англичане, то в самой Англии и иных местах, где возникали чайна-тауны, уже азиаты по сходной цене продавали влюбленным в опийный дурман «янженям» возможность потешиться выпадением из реальности, побегом от всех проблем суетного мира. Полистайте-ка романы 19 века – вы удивитесь, насколько это было обыденно.
***
В России потихоньку покуривали сладкий дурман главным образом пресытившиеся баре, чиновники, долго служившие в восточных странах , да русские англоманы, которые, начитавшись о колониальном житье-бытье, пытались подражать каким-то там своим кумирам . «Терьяк» они покупали у восточных купцов и особой опасности, кроме них самих, эта привычка ни для кого не представляла.
В конце 19-го и начале 20-го веков из сотрясаемого революционными событиями и войнами Китае ища лучшей доли, в Россию перебралось множество самого разного люда. С Дальнего Востока, где китайцев-кули использовали как батраков и дешевую рабочую силу при прокладке дорог, железнодорожном строительстве, на лесозаготовках, работах на рудниках и приисках, в европейскую часть империи двинулась волна массового переселения.
В Москве китайцы с давних времен обосновались в одном из грязных переулков, примыкавших к Садовой улице - там поколения за поколением селились семьи китайских купцов и их приказчиков, приезжавших по торговым делам. Когда начался массовый приезд китайцев, московский чайна-тун значительно разросся, заняв несколько соседних кварталов. На улицах города всё чаще стали попадаться китайцы, торговавшие вразнос материями, китайской и японкой парфюмерией, веерами и прочими «восточными товарами». Но эта торговля была лишь прикрытием их главному бизнесу – у каждого такого разносчика имелось несколько порций опия. «Коробейники» обходили пивные, чайные, трактиры низшего разряда, толклись у ворот ночлежек, и вообще в тех местах, где собирались представители дна московского общества. Главными потребителями китайского опия были допившиеся до ручки люди, которым водки было уже мало .
Как это часто бывает, очередная порочная привычка обитателей городского дна из грязных притонов перекочевала в модные салоны творческой богемы. У светских курильщиков зелья поставщиками были не китайцы, а персы, которые предлагали на выбор опий из Персии, Египта, Смирны, Бенгалии – разница была в цене и качестве товара. Трубки и все остальные аксессуары, необходимые для курения «терьяка» открыто продавались в лавках экзотических товаров.
К артистам, художникам и литераторам присоединялись их богатые покровители – банкиры, финансисты, крупные коммерсанты и чиновники - стремившиеся «впитывать нравы» модной среды. Торговля наркотиками и потребление зелья достигло таких тревожных масштабов, что в 1913-м году в Госдуму поступил проект закона об уголовной ответственности за курение опиума и любое пособничество к развитию этого курения. Предполагалось торговцев сажать в тюрьму на полтора года, а потребителей штрафовать на 500 рублей . До войны закон принять не успели, а потом, стало не до того.
***
Если массовая эпидемия опиекурения была порождена играми европейского большого бизнеса в азиатских колониях, то морфинизмом человечество одарила наука. Исходя из самых лучших побуждений, ученые пытались выделить из опия-сырца концентрированные растворы алкалоидов, чтобы получить надежное обезболивающее, а вышло так, что они причинили огромную боль множеству людей.
Первым выделить алкалоид из опия удалось французскому фармацевту Жану-Франсуа Деросне в 1803 году. Через год после этого другой французский фармацевт Сегуин, так же экспериментировавший с опиумом, сообщил Академии Наук о выделении препарата, который вероятно уже можно было бы назвать морфием, если бы такое название тогда существовало. Однако Сегуин затянул с публикацией результатов своей работы более чем на десять лет, а тем временем успеха добился немецкий фармацевт Фридрих Сюртинер, который опубликовав свою работу по выделению алкалоидов из млечного сока опийного мака в 1805 году. Сам Сюртинер, отдавал пальму первенства Деросне, но исторически закрепившееся название полученному веществу, придумал именно он.
Опыты с выделенным из опия алкалоидом этот смелый естествоиспытатель производил на себе самом и своих друзьях. Описаний экспериментов найти не удалось, но очевидно им приходилось пить раствор, потому что из иных способов введения внутрь препарата в их распоряжении была только клизма . Ну, как бы то ни было – раствор попал куда надо, наделив испытуемых этакой «странной негой, словно бы снами, навеянными греческим богом сновидений Морфеем». Что значит базовое гуманитарное образования 18 столетия! Нынешние химики так уже не выражаются в своих отчетах об экспериментах, а вот ученые мужи прошлого ещё могли себе позволить такую роскошь. Больше того, опираясь именно на описание переживаемых по ходу испытательных ощущений, Сюртинер и решил назвать полученный им препарат «морфием».
***
Медицинская карьера морфия сложилась далеко не сразу именно из-за помянутого нами выше затруднения, возникавшего при попытках ввести его в организм человека. Кристаллический порошок, был горек на вкус и очень плохо растворялся в воде. Употреблять его можно было только в виде суспензий, которые с трудом проглатывались. Плохо помогало и то, что морфий прекрасно растворялся в спирте - ведь не каждого больного можно было поить спиртовыми растворами .
Из-за этих свойств вещества о морфии забыли на долгие полвека, пока в 1853-м году французский ортопед и экспериментатор доктор Шарль-Габриель Правас не изобрел машинку для впрыскивания вещества, которую он назвал немецким словом «шприц» .
В том же году, совершенно не зависимо от Праваса, свой шприц изобрел шотландский врач Александр Вуд, вдохновившийся исследованиями пчелиного жала, впрыскивавшего яд под кожу человека.
Уже к 1860 году, после ряда совершенствований, шприцами Парваса и Вуда стали широко использовать европейские доктора. Вот тогда-то и вспомнили о морфии - были разработаны его хлоро-водородный и соляно-кислотный растворы, которые можно было впрыскивать подкожно и внутривенно. Прежде не имевший перспектив препарат разом сделался самым популярным средством. Врачи видели в нем настоящее спасение, леча морфием бессонницу, применяя его как болеутолитель при обострениях хронических заболеваний , использовали как средство для уменьшения раздражений легких при кашле, для прекращения судорог и многих других недугах.
До поры все шло чудесно! Но потом стали раздаваться, так сказать, «тревожные звоночки». Первым сигналом, весьма озадачившим врачей, была странная эпидемия, поразившая ветеранов прусской армии по окончании франко-прусской войны 1870-71 годов.
Многие солдаты и офицеры армии-победительницы оказались больны какой-то новой болезнью, а обращаясь к врачам, твердили о том, что лучше всего им помогают уколы морфия.
При проведении расследования выяснилось, что согласно новой стратегии, разработанной в прусском Генеральном штабе, огромные массы войск совершали стремительные многокилометровые марши, нанося противнику неожиданные удары. Для осуществления таких маневров подразделения не задерживались на долгих биваках, не давали роздыху людям, как это бывало прежде. Военнослужащие просто не выдерживали темпа скоростных маршей в полной амуниции, и на ночных стоянках, чтобы дать возможность им выспаться, сбросить напряжение и усталость, полковые медики кололи им морфий, считавшийся в то время новомодным «средством от всех болезней» .
По возвращении из похода у многих из тех, кто кололся морфием на войне, стали фиксировать случаи «морфийных запоев». Они продолжали колоться сами, постепенно увеличивали дозы, чтобы «не пропадал целебный эффект», который отчего-то становился все слабее и слабее. Тогда же начали фиксировать первые случаи гибели от «передозировки» .
Но врачи тогда сочли все это «частным случаем» - может морфий был не качественный, а может, сказывались какие-то внешние факторы, скажем особенности армейского рациона. Мало ли что?! И в своей практике эскулапы продолжали прописывать морфий в самых разных случаях. Ведь это же было так удобно! Снабдив пациента рецептом и шприцем, лекарь мог подолгу не навещать его. Хронические заболевания теперь можно было легко переносить - достаточно было уколоться морфием и боли как не бывало.
Но вот на прием к врачам родственники стали приводить исхудавших людей, с тупым выражением лиц, на которых выделялись только глаза полные тоски и уныния. Дряхлые, с раздерганной нервной системой и практически уничтоженным пищеварением, еле ползающих от слабости… Это были всё те же пациенты, которым врачи несколько лет к ряду выписывали морфий.
У них было выявлено болезненное привыкание организма к препарату, которое обозначили специальным термином «морфинизм», но что делать с ними дальше никто не мог понять. Пристрастившиеся к наркотикам стали умирать пачками.
Их пробовали лечить, не имея ни практики, ни методики. Делали, можно сказать, инстинктивные движения: больного изолировали и переставали ему давать морфий. О, что тут начиналось! Не получив очередной дозы морфинист начинал просить у доктора «лекарства», получив отказ начинал униженно клянчить, но тут подходил приступ, который сейчас всем известен под жаргонным названием «ломка», и он просто валился, жалобно скуля.
В конце 70-х годов девятнадцатого века русские газеты запестрели статьями, читая которые вполне можно различить масштаб возникшей «из неоткуда» совершенно новой проблемы.
Вот что писала весьма консервативная газета «Московские ведомости» по этому поводу в ноябре 1879 года: «Каждому из нас(!), наверное, приходилось видеть между своими знакомыми людей до такой степени привыкших к морфию, что они без него совершенно не могут обойтись». Понимаете? Среди «людей из общества» было полно законченных наркоманов. Статья «Морфинизм» в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, с академической беспристрастностью уточняет «…. Много морфинистов среди совершенно здоровых на вид людей имеется во всех городах, там, где кипит общественная жизнь, где рано расстраиваются нервы. Число приучающихся к морфию с каждым годом всё больше и больше. Тысячи мужчин перед началом своих занятий вводят себе отраву. Дамы подбадривают себя впрыскиванием морфия даже во время бала».
Там же говорится и о другой беде, усугубляющую первую: «большинство морфинистов люди образованные, развитые, их процент среди употребляющих морфий самый большой, среди них много врачей…».
Ученым было непонятно – что именно вызывает зависимость? Долгое время считалось, что привыкание и другие вредные эффекты, появляющиеся при использовании морфия, возникают из-за недостаточной чистоты препарата. Была предпринята попытка «облагораживания морфия при помощи уксусной кислоты» и в результате чего был получен препарат, обладавший совершенно восхитительными данными.
«Их благородие» синтезировали в 1874 году, а начиная с 1898 года знаменитая немецкая фирма «Байер» начала выпускать его промышленными партиями. Препарат нашел широкое применение: им лечили туберкулез и респираторные заболевания, прописывали от кашля. И как обезболивающее он показал себя замечательно. За все эти полезные свойства спасительному лекарству дали звонкое имя: «Героин». До середины 20-го века во всех фармакологических справочниках он значился под своим исконным названием, но потом, более из соображений «медицинской целомудренности», его переименовали, присвоив ему сложно произносимое химическое название, которое не меняло сути.
***
Во время Первой мировой войны огромное количество военных попробовали «тяжелые наркотики», которыми их пичкали как обезболивающими средствами при ранениях, и «для снятия стресса» . Военный-наркоман стал обыденным явлением. В окопах создали сногсшибательный «коктейль», смешав спирт с кокаином. Очень, знаете ли, бодрило – после употребления этой «радикальной смеси» не спали сутками, в атаку шли без страха, а при ранении не ощущали боли. Во время Гражданской войны, спиртовой настой кокаина употребляли по обе стороны линии фронта: и у белых, и у красных .
Позже, во время одной, теперь уже давно позабытой «маленькой войны», произошло столкновение двух «школ военной наркомании», когда в Южной Америке, на стыке границ Парагвая, Бразилии и Боливии разгорелся конфликт из-за спорной территории называемой Гран-Чака.
В 20-х годах прошлого века там были обнаружены признаки присутствия нефти, и перспективные для разработки участки приглянулась рокфеллеровской «Стандарт ойл траст», собиравшейся проложить нефтепровод и строить нефтеналивные порты на реке Парана. То, что на большую часть Гран-Чака претендовал Парагвай, американцев беспокоило мало.
Боливийское правительство, пришедшее к власти на деньги «Стандарт ойл траст», выполняя «пожелание заказчиков», попыталась присовокупить спорную территорию к Боливии, а точнее к империи Рокфеллера.
Получив на эти цели щедрый кредит, боливийцы запаслись вооружением, которое «за недорого» распродавалась после мировой войны из арсеналов многих стран-участниц. Вместе с оружием из Европы доставили большую группу бывших офицеров австро-венгерской армии, большей частью чехов, и немцев, во главе с генералом фон-Кундом, которым предложили возглавить командование боливийской армией.
Парагвайцев поддержали конкуренты «Стандарт ойл» из британской «Роял датч Шелл», но они были много сдержаннее в вопросах финансирования, а потому закупив кой-какого вооружения в Европе, парагвайское правительство решило привлечь русских эмигрантов, пытавшихся в Парагвае, где им пообещали гражданство, земельные наделы и все права, «начать все заново». Около сотни офицеров-белоэмигрантов имевших большой боевой опыт, составили костяк офицерского корпуса армии Парагвая. Так на чакского фронте сошлись люди, уже воевавшие друг с другом в Галиции и Прибалтике.
Несмотря на значительное превосходство боливийской армии в численности и вооружении, парагвайцам, которыми командовали русские офицеры, к сентябрю 1932 года удалось запереть крупную группировку противника в форте Бокерон, отрезав её от источников воды и снабжения. Куковавшим в кольце боливийцев их командование пыталось снабжать по воздуху, сбрасывая с транспортных самолетов «Ю-52» бруски льда и мешки с листьями кустарника коки – природной основы для выработки кокаина – жвачка из которых очень бодрила.
Солдаты-боливийцы, в массе своей горные индейцы, плохо переносили жаркий климат джунглей Гран-Чака. Многие из них болели малярией и лихорадкой «чуча», они были голодны и все время хотели пить. Приученные к жеванию коки с детства боливийцы, глуша тоску-печаль военной поры, навалились на любимую зелень, рассчитывая решить все проблемы разом.
Нажевавшиеся, что называется «до полного опупиоза», они увидали однажды утром, что на них, под барабанный бой, в полный рост, словно на параде, шли парагвайцы. Находясь под очаровательным дурманом коки, боливийцы в них стреляли-стреляли, а те не ложились, и шли, шли, шли прямо на них, как в кошмарном сне. Странное шествие произвело потрясающее впечатление на «прибитых» кокой боливийцев!
Откуда им было знать, что это командир 3 батальона полка «Итороро», уроженец станицы Арчединская Усть-Медведицкого округа Войска Донского есаул Василий Фёдорович Орефьев-Серебряков, утром 28 сентября 1932 года поднял свой батальон в «психическую атаку»!?
Накануне батальон должен был выйти на исходную позицию и атаковать боливийцев, но «эль капитано русо», как называли его парагвайцы, из-за плохого знания испанского языка не все понял, и вышел со своими людьми не туда. Его вызвали в штаб, и отчитали как мальчишку, намекнув, что его «непонятливость» является следствием трусости. Сто раз смотревший в глаза смерти есаул, прошедший ад мировой войны и кровавую мясорубку гражданской, натурально оскорбился, и, что называется «закусил удила».
Вернувшись в расположение батальона, он скомандовал выступление и скоро вывел людей на исходные, мимом которых промахнулся ранее. Перед атакой «эль капитано» распорядился поднести своим парням по чарке спиртово-кокаиновой смеси, известной под обиходным названием «окопная слеза», рецептуру которой он имел возможность изучить до тонкостей . Потом комбат обратился к личному составу батальона с речью, сказав, что лучше им всем будет погибнуть на поле боя, чем жить трусами. После этого воззвания он развернул батальон в цепи, и повел их в атаку сам, идя впереди всех. В лучших традициях старой императорской армии.
Конечно, поставленные под ружье парагвайские крестьяне были не то, что офицерские роты, которые бывало хаживали «в психическую атаку», чтобы надломить моральный дух противника, но «окопная слеза» сделала свое дело, наделив подчиненных Орефьева-Серебрякова бесшабашной удалью и веселым азартом смертников, уверовавших в свою неуязвимость.
Как вспоминал полковник Фернандес: «Что-то завораживающее было в этом наступлении 3-го батальона на саму смерть. Солнце, блестевшее у них на штыках, создавало ореол святости вокруг солдата, торжественно, как на параде, солдаты шли за своим командиром» .
Противостояли им отнюдь не немецкие гренадеры, латышские стрелки или же моряки-балтийцы. Когда батальон покрыл треть расстояния до линии обороны форта, выстрелы растерявшихся боливийцев прекратились. Не стреляли и парагвайцы. Они просто шли и шли, а враги смотрели на них разинув рты, как завороженные. Пройдя ещё шагов тридцать в направлении боливийцев, комбат скомандовал:
- Вперед ребята! Да здравствует Паррррагвай!! Урррра!
И первым побежал к окопам противника. За ним с дикими воплями бросилась вся масса батальона. Многие солдаты других парагвайских частей, увлеченные этим единым порывом, выскочив из своих окопов, бросились вслед 3-му батальону, поддержав атакующих.
Очнувшиеся боливийцы открыли шквальный огонь, но было поздно – слишком близко подошли парагвайцы, которые ворвавшись на их позиции, пустили в ход штыки. Не выдержав рукопашной, боливийцы побежали.
Лихой есаул погиб в том бою вместе с третью своего батальона, но оборона боливийцев на его участке была прорвана, и это предопределило капитуляцию форта 29 сентября 1932 года. В память об этой победе форт Бокерон был переименован в «форт Орефьев», а сейчас «Форт Орефьев» называется небольшой городок, выросший на этом месте.

Окончание следует

.

Опубликовать в социальных сетях