UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Кабы я была царицей... Истории от Валерия Ярхо

Опубликовано 15.09.2021

Кабы я была царица. Валерий Ярхо

Говорят, что Чарльз Спенсер Чаплин обсуждал с приехавшим в Голливуд Сергеем Эйзенштейном проект совместной постановки фильма о Емельяне Пугачеве. Задумав эффектную концовку, Чаплин якобы спросил у советского режиссера:
- Скажите Сергей, а нельзя ли сделать так, что бы в финале императрица Екатерина вышла замуж за Емельяна?
И долго не мог понять - почему собственно нельзя-то?! Для него, эмигранта из Англии ставшего американским гражданином, события Пугачевского бунта были не более чем когда-то там кипевшие в диких степях на границе с Азией авантюрные страсти-мордасти, годившиеся для создания сценария увлекательного фильма. Про эту часть российской истории великий режиссер знал, не более чем его гость Эйзенштейн знал о том, что творилось в дебрях Массачусетса в ходе американской революции, полыхавшей в ту же самую пору, когда завязывались узелочки сюжета пушкинской «Капитанской дочки». Так что простим мистеру Чаплину эту попытку. Тем более, что наши собственные, отечественные так сказать, литераторы и кинематографисты, не слишком-то церемонятся при создании исторических произведений. Правда, мотивация поступков «наших» несколько иная.
Долгое время удавленному идеологическими табу советскому искусству приходилось оперировать лишь одобренными партийной идеологией штампами. Загоняя свои произведения в прокрустово ложе соцреализма, давя персонажей жесткими корсажами теории классовой борьбы, бедолаги-авторы раз за разом производили литературных и кинематографических уродцев.
***
Гораздо больше шансов создать нечто стоящее было у «красного графа» Алексея Толстого, когда он приступил к написанию романа о Петре Великом. Человек не обделенный литературным даром, образованный, видавший разные виды, на советском литературном безрыбье он котировался как классик… Где-то рядом с Горьким… Но… увы! Жил Алексей Николаевич во времена строгие, был уже не молод, не шибко здоров, любил покой и комфорт, особенно желанные после эмигрантского бродяжничества. Поэтому, писал «как надо» и в результате создал канон «трудящегося народного царя».
Пусть даже Алексей был не Лев… И возможно вообще не граф – у него там в семье не все однозначно… Но всё ж житель Петербурга, бывалый в Европе человек, гимназию окончил… Говорят документы эпохи держал в руках, и чтобы вот так…
Мечется у него государь Петр Алексеевич по страницам романа, беспрерывно куя, сверля, рубя и строгая. В промежутках между «многотрудными своими занятиями», отдает приказы, призывающие подвластных людишек брить бороды, штурмовать крепости, пить кофей, танцевать на ассамблеях, основывать «торговые кумпанства».
Неуемной энергии человек выскочил из-под пера как бы графа Толстого Алексея Николаевича. И такой он у него вышел ладненький да нужный делу пропаганды, что немедля отыскались толпы подражателей, которые растиражировали этот образ, так что теперь уж царя Петра другим и представить невозможно. Наездилась творческая колея, попытки покинуть которую нынче воспринимают едва ли не как покушение на национальную идентичность.
Вон реалистическая скульптура Шемякина какое ожесточенные неприятие вызывает! Нет, брат, ты нам дай царя советского образца, чтобы значит любя свой народ, «этот царь» непременно производил из денщиков в капитаны талантливого крепостного, ввергая на его место, лодыря и белоручку, барина того крепостного, за счет которого талантливы денщик в Европе превзошел науки. И чтоб бояр палкой, попов за бороду, а купцов за кошель… Чтоб на товарища Сталина походил! Не внешне, а способом ведения дел, суть которых не важна, а важен производимый ими страх и тревожное беспокойство.
Но ни Петр, ни Меншиков, ни несчастный царевич Алексей Петрович, ни иные персонажи романа, ставшего краеугольным камнем тенденции в советской, а стало быть и российской литературе, не были так отделаны рукой маститого автора так безжалостно как Анна Монс, без которой повествование о царе Петре представить решительно невозможно.
Эта жительница «Кукуя» - Немецкой слободы в Москве, - в романе «красного графа» из дочери золотых дел мастера была обращена в, едва ли не нарочно, с хитрым умыслом, загодя царю Петру подсунутую хитрыми иноземцами «кабацкую девку».
***
Согласно легенде созданной Алексеем Толстым якобы Петр ещё подростком сбежал от воспитателей и придворных, и то ли с голландцами, учившими его математике, то ли ещё с какими-то немцами, бывшими при царском дворе, попал в Немецкую слободу. Там, де, его встретил Франц Лефорт, привел в дом Монса и удивил всякими европейскими штучками. Вот якобы с этого и началось «западничество» Петра, его благоволение к иноземцам.
В действительности же всё это было далеко не так. Вернее сказать «так» быть не могло никоим образом. Уже один только тайный увоз царя, куда бы то ни было, стоил бы голов половине придворных, приставленных к его воспитанию и охране.
Впервые в Немецкую слободу царь Петр приехал в 1690-м году уже будучи полновластным российским монархом, за год до того избавившись от ярма регентства своей сводной сестры Софьи. Вовсе не забавные штучки, и не женские достоинства Анны Монс прельстили его в иноземцах. Ему ли удивляться чему-то в обывательской слободе? Да для него, будь на то его воля, слона живого привели бы из Индии! Всех самых распрекрасных женщин собрали бы ко двору, и заставили бы исполнять любые его фантазии. Да и зачем собирать-то?! И так было! Для так называемых «сучьих дел» при дворе специально содержался штат молодых, здоровых женщин, как говорится «на любой вкус». И выбор молодых людей имелся тоже. На случай если возжелается…
Реформы, приписываемые исключительно Петру, были начаты ещё его дедом, основателем династии Михаилом Фёдоровичем Романовым, продолжены отцом Алексеем Михайловичем, а потом и братом Фёдором Алексеевичем, которого нынче мало кто вообще помнит, меж тем именно он, Фёдор свет Алексеевич… Впрочем, об этом «забытом царе» надо рассказать подробнее. Ибо он того заслуживает.
***
Третьему царю из династии Романовых, Фёдору III Алексеевичу, пришел черед править в 1676-м году, когда ему едва исполнилось 15 годочков. Покойный его батюшка, государь Алексей Михайлович, стремился дать детям порядочное образование, и для своего времени царь Фёдор III был весьма просвещенным человеком. Но вместе с тем, в нем были хорошо заметны все те противоречия, которые разрывали русскую жизнь на исходе 17-го столетия.
Светским наукам царевича Фёдора наставлял ученый монах Симеон Полоцкий, который, как умел, развивал интеллект питомца, приохотив его к европейской культуре, в особенности к польской, коей и сам был большой поклонник. Духовным же воспитателем наследника престола был патриарх Иоаким, известнейший борец со всякой «иноземщиной». Под влиянием двух столь противоположных фигур, Фёдор Алексеевич вырос человеком набожным и замкнутым, но совсем не чуждый светским радостям. Ревнитель веры, постник и усердный молельщик, он любил музыку и пение - сам руководил хором, составленным из придворных, исполнявшим духовные распевы. Распустив театральную труппу, созданную по приказу отца в Немецкой слободе, Фёдор Алексеевич с удовольствием смотрел спектакли, поставленные актерами-любителями из числа придворных, молодых людей и девиц лучших русских фамилий.
По приказу Фёдора Алексеевича в 1678-м году провели всеобщую перепись населения - это позволило изменить систему налогообложения. Молодой царь уничтожил «местничество» - систему назначений на должности по древности родов и заслугам предков, а не по личным качествам претендентов. По его распоряжению увеличилось количество «полков иноземного строя», а на службу в московском войске приглашалось всё больше офицеров-иноземцев и разного рода специалистов, особенно врачей и инженеров. Именно царь Фёдор отменил запреты прежних лет на бритье бород и ношение иноземного платья для русских.
В ту пору на Руси была модна «полонофилия» - с Польши брали пример, полякам подражали, у них перенимали новшества. Вот и государь русский, царь Фёдор Алексеевич, подавая пример подданным, облачился в польское платье. Он перестал брить голову, как это прежде делали русские цари, отпустив длинные волосы. Придворным было запрещено являться в Кремль в охабнях, однорядках и терликах, зато разрешили носить польское или короткое немецкое платье. Старые бояре стали стричь бороды, а молодые так и бриться! Прямо в кремлевских палатах курили табак, за что прежде полагалось наказание кнутом «невзирая на чины».
Но не одни только моды и бытовые привычки укоренялись «внове»! В Заиконоспасском монастыре в 1681-м году была основана Типографская школа – учебное заведение, посильно копирующее европейские колледжи. Решался вопрос об открытии нескольких «латинских школ» при московских монастырях….
На седьмом году правления - 27-го апреля 1682-го года - царь Фёдор умер, не оставив наследников и распоряжений в отношении престолонаследия. На вопрос патриарха Иоакима, обращенный к народу, собравшемуся у дворцового крыльца, на царство «выкрикнули» малолетнего Петра, правлению которого приписывают все то, что было совершено его предшественником и сводным братом.
***
После Фёдора Алексеевича страной правил триумвират – цари Петр Алексеевич, рожденный Нарышкиной, царь Иван Алексеевич, от Марии Ильиничны Милославской, но фактической правительницей до 1689 года была их старшая сестра Софья Алексеевна. Но даже если бы сторонникам клана Милославских удалось бы окончательно отстранить от власти «нарышкинского» Петра, утвердив на престоле Софью Алексеевну или Ивана, которым родная сестра свободно манипулировала, то всё равно реформы продолжились бы.
Царевна Софья Алексеевна вовсе не была ретроградкой! Учил её тот же Симеон Полоцкий, который обучал её братьев. Она посещала представления актерской труппы созданной пастором Грегори из Немецкой слободы и очень любила театр. Ей нравилась европейская музыка. Царевна мечтала о том, чтобы русские женщины…. Ну, если не все, то хотя бы аристократки… Получили бы больше прав, возможностей жить вольнее, подобно их европейским современницам.
В 1685-м году, при регентстве царевны Софьи, Заиконоспасское училище подьячих было преобразовано в Славяно-Греко-Латинскую Академию – первое российское высшее учебное заведение. Прибывшие для создания этой Академии греческие монахи, братья Софроний и Иоаникий Лихуды, позже основали училище в Великом Новгороде, а затем стали открываться учебные заведения и в иных местах.
В Москве было начато большое каменное строительство. Руководил работами фаворит царевны, князь Василий Васильевич Голицын, стараниями которого город очень похорошел и благоустроился. Порученное заботам князя русское войско продолжало наращивать мощь, и к исходу 80-х годов частей «иноземного строя» насчитывалось уже 63 полка, в которых служили более восьмидесяти тысяч солдат и офицеров.
По своим воззрения князь Василий Васильевич Голицын был убежденный «западник», составитель прожектов по реформированию российского государственного управления, ещё более радикальных, нежели те, на которые решался Петр гораздо позднее. Их сиятельство Василий Васильевич задумывался о парламенте, ограничении своеволий и прочих, совершенно революционных вещах. Осуществить их ему, скорее всего, не дали бы, но ведь задумывался, а это много говорит о личности автора этих проектов.
Главным и самым сильным противником правления царевны Софьи, оказавшим серьезную поддержку партии Нарышкиных стала церковь, возглавляемая патриархом Иоакимом, последовательно выступавшим против стремительно наступавших новаций.
В особенности же настораживали планы открытия «латинских школ», под которые намеревались передать несколько монастырей. Именно поэтому патриарх Иоаким поддержал партию сторонников Петра, полагая, что он-то «всю прелесть иноземный выбьет». Представляете? Накануне событий связанных с отстранением от власти Софьи Алексеевны, в Петре видели надежду российские ультраконсерваторы, полагавшие что он остановит «сползание в Европу»!
Тогда ведь никто и не подозревал, какие планы втихомолку вынашивал юный царь. Внешне он был во всем послушен матушке Наталье Кирилловне, дядюшке Льву Кирилловичу Нарышкину и его святейшеству, слово которого было чрезвычайно весомо. Старинная поговорка, утверждающая, что «короля играет свита», точна в своих формулировках и смысловом посыле. Сам царственный подросток был наделен большими физическими силами и упорным характером, но как политическая фигура он казался слабым и очень зависимым.
***
Впервые «к немцам» с личным визитом царь Петр приехал, чтобы поблагодарить своих друзей-иноземцев, поддержавших его в дни противостояния с царевной Софьей. Однако произошло это не сразу после их победы. Далеко не сразу. Только после того как весной 1690 года умер патриарх Иоаким, молодой царь решился побывать там, куда он действительно давно хотел попасть, чтобы своим глазами увидать то, о чем слыхал так много.
И вот тогда да - в доме Франца Лефорта ему представили дочь золотых дело мастера Монса, Анну, которая надолго завладела сердцем русского монарха. Как пишет в своем мемуаре князь Куракин: «В доме Лефорта первое учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться и амур почал первый быть к одной дочери купеческой, названной Анной Ивановной Монс».
К моменту их встречи Петр уже около двух лет был женат на Евдокии Лопухиной, но к супруге успел охладеть. Она была старше его, брак с нею был вынужденной уступкой матери и сестрице Софье, которая женила его и братца Иоанна, едва им исполнялось по 17-ти лет, по соображениям, не имевшим к понятию «человеческое счастье» никакого отношения. Царь не мог быть холостяком. Этого брака требовал обычай, против которого идти было невозможно. Пример судьбы Лжедмитрия, пренебрегавшего правилами русского придворного уклада, был весьма поучителен, и повторять ошибок Самозванца никто не хотел.
Знакомство с фройляйн Монс произвело на Петра сильнейшее впечатление. Он впервые столкнулся столь близко с женщиной европейского воспитания, и был совершенно очарован её обхождением, необычным складом ума, реакциями на его чувства. Это было так ново, так восхитительно не похоже, на все то, что он знал прежде.
Был ли их союз счастливым?! О, да! При всей разности их происхождения и воспитания, Анна и Петр оказались близки. Им было хорошо. И в немалой степени это самое «хорошо» длилось достаточно долго именно благодаря разумному поведению Анны, не стремившейся превратить свое положение фаворитки в золотую жилу, разработка которой обеспечила бы ей личное богатство, роскошь окружения и величие её собственного положения.
Дочь ремесленника, она не могла себе позволить того, что позволительно было дворянкам при европейских дворах. Воспитание было иным. Семья, в которой родилась и выросла Анна, считалась зажиточной. Одной из самых богатых в Немецкой слободе. Монсам принадлежали лавка, мельница, гостиница с аустерией при ней. Правда после смерти главы семейства, Иоганна Монса, лавку и мельницу пришлось продать, чтобы рассчитаться с кредиторами, но гостиница и аустерия осталась за семьей.
Этот факт, кстати, говорит о много - Монсы поступали согласно законам и не использовали отношения Анны с царем, для улаживания своих денежных делишек. Во всяком случае, никаких резких изменений в положении Анны Ивановны за время романа с Петром не произошло. Она все так же жила в слободе и продолжала «держаться правил».
Для неё звание «кукуйской царицы» это не титул всемогущества. Это клеймо. Она была, судя по всему, нормальной женщиной. Может и не идеальной, но порядочной, честной, получившей определенное воспитание в лоне лютеранской церкви и не лишенной трезвого рассудка. Во всяком случае, у Анны Ивановны хватило ума не добиваться русской короны. Хотя, как покажет время, известный шанс у неё был. По отзыву саксонского дипломата Хельбига: «С необыкновенной красотой Анна Монс соединяла самый пленительный характер, была чувствительна, не прикидывалась страдалицей. Она имела самый обворожительный нрав, не возмущенный капризами. Не зная кокетства, Анна пленяла мужчин, сама того не желая».
***
Живя с русским царем в течение десяти лет на положении «первой подруги», Анна Монс пыталась организовать совместную жизнь на семейный лад, меряя благополучие аршинами Немецкой слободы. Для неё выписали из Прибалтики коров особой породы, дававших рекордные надои. Сад и огород у Анны были лучшими в слободе. Ими она чрезвычайно гордилась! Своими домашними заготовками, всякими там соленьями-вареньями-печеньями-копчениями Анна Ивановна хвасталась, угощая Петра и приводимых им гостей. А тому очень нравилась эта «домашность», частная жизнь, которой он был лишен вне стен её дома.
Но Петр жил своими прихотями, а «в семью» только играл или как тогда принято было говорить «тешился». Для неё не были секретом, то, что «герр Питер» имеет связь с её же лучшей подругой, дочерью пастора Еленой Фадермех. И это было совсем не мимолетное увлечение – сохранилась целая переписка между любовниками, в которых фрейлейн Фадермех называет герра Питера разными ласковыми именами и интимными прозвищами, которые не оставляют никаких сомнений о сути их взаимоотношений.
Предметом тайных пересудов бала бисексуальность Петра и разговорчики на эту тему не останавливало даже то, что говоривших о царе «живущим блядно» с Меньшиковым, Кикиным и другими друзьями, таскали на живодерню Преображенского приказа. Там с ними особо не церемонились, но все равно, это шило в мешке утаить не получалось.
***
Со временем дела и увлечения стали уводить Петра Алексеевича все дальше и дальше. Все реже и реже он заезжал к ней. Все обиднее становились сплетни, все грязнее слухи. Томимая этой унижающей её неопределенностью Анна нашла сочувствие в единоверце и немце по крови. Это был саксонский посланник Кёнигсекк, связь с которым Анна весьма ловко скрывала, стараясь и в этом держаться правил, не выпячивая порок на показ.
Все вышло наружу совершенно случайно, по независящим от неё обстоятельствам, после того как герр Кёнигсекк, состоявший при ставке царя Петра, участвуя в празднование спуска на воду новой яхты под Шлиссельбургом, будучи в подпитии неловко оступился. Упав в воду, он ударился обо что-то головой, потерял сознание и утонул. При осмотре тела утопленника на шее нашли медальон с портретом Анны, а в вещах – которые вообще-то обыскивать не имели права, но видно уж очень им хотелось – так вот в вещах покойного посланника нашли письма, содержание которых не оставляло сомнений.
Они относились к событиям пятилетней давности, той поре, когда царь Петр надолго выехал с Великим Посольством в Европу. Похоже было на то, что изначально саксонский дипломат пытался использовать свое знакомство в Немецкой слободе для устройства коммерческих дел Саксонии в Московском царстве. Их первые встречи с Анной были деловыми. Посланник намеревался при посредничестве Анны Ивановны «решить некоторые вопросы», но вскоре понял, что влияние её на дела царственного друга не велико. К тому времени, когда господин посланник убедился в тщете своих деловых происков, он уже увлекся Анной Ивановной, став сначала её близким другом, а потом и любовником.
Это открытие совершенное Петром стоило Анне опалы. Её укатали под домашний арест, запретив покидать дом в Немецкой слободе. Не выпускали даже в кирху. За Анну пытались хлопотать, и в роли защитника выступил, прусский посланник при дворе Петра, Кейзерлинг, не устоявший перед очарованием пленницы.
Господин посланник был бы блестящей партией для любой немецкой девушки из московской торгово-ремесленной слободы, а для Анны Монс этот брак оказывался сущим спасением! Супругу посла дружественной державы не рискнул бы тронуть даже и Петр Великий. Это уже официальный статус, дарующий неприкосновенность. Тем более, что «неприкосновенность» потребовалась Анне прежде всего для того чтобы оградить себя от мстительного преследования, ибо в ту пору на сцене русской политики появился персонаж, от которого можно было ждать всего, чего угодно. Сердцем русского государя завладела полонянка.
***
Этой красавице-лифляндке Марте Скавронской не откажешь бойкости и хватке. Попав в плен при штурме крепости, она, покочевав «по рукам» в солдатском лагере, оказалась в шатрах офицеров, от них перешла к Меншикову, а уж он её пристроил в компанию, собранную в селе Преображенском, при дворе царёвой сестры Натальи Алексеевны.
Там под наблюдением царевны, содержался небольшой гарем из фавориток, к которым Петр, в компании с Меншиковым, наезжал, время от времени, для, как тогда говаривали, «амурных экзерций», сиречь упражнений в плотской любви. Да-да, они тогда выражались просто, не мутя словами смыслов.
В число царских избранниц входили сестры Александра Даниловича - Анна и Марья Меншиковы, сестры Дарья и Варвара Арсеньевы, дочери царского стольника, назначенного якутским воеводой, чтобы не мешал разврату дочерей. Да ещё в той же компании обреталась Анисья Кирилловна Толстая. В их кружок и попала чухонка Марта - военная добыча. Её крестили в православие с именем Екатерина, отчество Алексеевна, дали по имени её крестного отца – сына царя, царевича Алексея. Так вот у них там всё было закручено в придворной жизни.
Девушки в Преображенском жили дружненько и когда их кавалеры отсутствовали, занятые государственными делами и военными походами, писали им «коллективные письма», в которых жаловались на то, что скучают по их ласкам и забавам. Поздравляя своего «доброго капитана» со взятием Митавского замка, письмо подписали пятеро подружек одновременно и Екатерина Алексеевна руку приложила «сама-третья». К тому времени она уже родила от Петра двух сыновей, и потому приписала «от себя»: «Петр и Павел, благословения твоего прося, челом бьют». Эти внебрачные дети частенько рождались в Преображенском, но младенцы тогда так же часто мерли, поэтому и эти двое обузой матери не стали.
В преображенский сексуальный омут государь Петр Алексеевич регулярно погружался, все ещё продолжая играть в подобие семьи с Анной Монс, а тем временем за обладание его уже развернулась не шуточная борьба. В кругу «преображенского двора», реальной соперницей Анны Монс кроме Екатерины Скавронской была только красавица Дарья Арсеньева, которой Петр Алексеевич весьма благоволил. Настолько, что Александр Данилович Меньшиков решился «открыть царю глаза» на отношения Анны Монс и Кайзерлинга, полагая что «вскипевший благородным гневом» царь порвет с «Монсихой» и перейдет к Дарье. Но вышло не так, как рассчитывал этот «стратег интриги»! Царь действительно «дал Анне отставку», но ища утешения «сердечной обиде» определился в выборе, выдав Арсеньеву за …. «друга Алексашку», имевшего виды на Екатерину, которую царь «взял за себя».
***
После нескольких лет опалы Анне Монс разрешили выйти замуж за Кейзерлинга, который всё это время оставался в ранге посла. Ему приходилось сносить множество оскорблений, особенно от Меншикова, но всё же это был посол, и расправиться с ним было не так просто. Терпя поношения и даже побои нанятых Меншиковым молодцов, Кейзерлинг от Анны он не оступился.
По легенде Петр, расставшись с Анной Монс, будто бы в качестве прощального подарка презентовал ей дом в Немецкой слободе, но документы этого не подтверждают. В подворном описании слободы «дом Анны Монс» никогда не упоминался. Отсутствуют сведения о нем и в подробнейшем в духовном завещании, составленном Анной Монс в 1714 году. В том году умер её супруг Кейзерлинг, а сама Анна почувствовала себя нездоровой и, ожидая приближение своей кончины, пожелала «напоследок ещё замуж сходить» за шведского пленного офицера и распорядиться своим имуществом, составив духовное завещание: «Во имя Господне! Я Анна Маргарита, вдова фон-Кейзерлинг, родом фон-Монс. Понеже щедрый Господь непрестанно меня немощь посещает, и мне, по все мгновенья ока смерть пред очима представляет, то и пожелала я, с доброй мыслью и по доброй своей воле, духовную сию написать».
В завещании говорится, что всего ценного имевшегося у неё: «мой любезный будущей супружник Карл Иоган фон-Миллер един наследник». Ему же завещались пожитки покойного Кейзерлинга, первого мужа Анны. Этот документ был составлен 1-го февраля 1714 года, и в том же году Анна Монс скончалась.
***
Помимо Анны, в семье Монсов были ещё дети. Сестра её Модеста, называемая на русский лад Матрёной, по мужу Балк, сделала при дворе Петра карьеру и потащила наверх младшего братца Виллима Монса. По прошествии лет царь простил Анну, к тому времени уже покойную, и принял Виллима, которого знал ещё мальчишкой, в русскую службу при своем дворе.
Молодой человек был красив и образован, писал «куртуазные стихи» и отличался от остальных кавалеров двора «не тутошним» изяществом манер. Он словно бы воплощал грезы Петра о придворном кавалере, и возможно карьера его была бы блистательной, кабы бес похоти не толкнул в ребро царицу Екатерину.
По странной прихоти природы она возжелала не кого-нибудь, а именно младшего братца своей давней соперницы. Государь Петр Алексеевич с годами поостыл страстями, утратил здоровье и мало уделял ей внимания, а царица скучала, вспоминая «прежние веселые денечки» в Преображенском.
Увлекшись молодым Монсом, Екатерина возвела его в ранг управляющего своим имуществом, что позволяло тому по локоть запускать руки в закрома царской казны. Но не взятки и протекции, как говорят, сгубили Монса - кто вообще не крал при дворе Петра? Страсть и ненасытность миновавшей сорокалетие царицы привела к краху. Любовники утратили осторожность и однажды их застали «в ситуации, не требующей дополнительных разъяснений».
Эта «царственная шалость» стоила Виллиму Монсу головы, которую он потерял на плахе. Обвиняли его конечно не в том, что он под носом у царя имел царицу в разных видах и возможностях – Монсу наскоро «сшили дело» о лихоимстве и казнокрадстве, в которых он и впрямь погряз по уши.
Суровый приговор был безупречно приведен в исполнение, но тем не завершилась наполненная странными совпадениями и хитрыми интригами подлинная история взаимоотношений русской царствующей фамилии с немецким семейством золотых дел мастера Монса, чья дочь не пожелала русской короны, а сынок, став любовником венценосной конкурентки сестры, погиб на плахе.
***
Сестра Анны и Виллима, генеральша Матрёна Балк, которую допрашивал лично императором Петром, была пощажена. Её приговорили к битью кнутом и ссылке. Учитывая принадлежность к «нехорошей семейке» это можно было посчитать царской милостью. Мадам отхватила пять ударов кнутом на плахе и поехала в Тобольск, но когда была ещё на пути к месту ссылки, государь Петр помер, а наследовавшая корону императрица Екатерина приказала вернуть свою подружку Матрёну, и та с полдороги повернула обратно.
Перенесенные страдания отозвались хворями, и вскоре по возвращению из ссылки Матрёна Балк умерла. Муж и дети вполне себе сносно жили при Екатерине и Анне Иоановне – вдовый Балк даже стал московским губернатором. Но вот при Елизавете Петровне, потомков Монсов снова постигла опала.
Дочь Матрёны Балк, Наталья Фёдоровна, доводившаяся Анне и Виллиму Монсам племянницей, была выдана замуж за двоюродного брата первой жены царя Петра, опальной царицы Евдокии, вице-адмирала Лопухина. С воцарением «дщери Петровой» дела семейства Лопухиных пошатнулись. Поговаривают, что нелюбовь императрицы Елизаветы Петровны к Наталье Лопухиной проистекла из-за распространяемых ею слухов о том, что якобы настоящим отцом императрицы был вовсе не государь Петр Алексеевич, а её дядюшка Виллим, и потому, де, императрица ей приходится кузиной. Или она ей. Но… Тут мы вторгаемся уже на территорию литературно-кинематографической франшизы «Гардемарины вперед!», что подвергает нас опасности сверзиться в пучины галлюцинаций авторских фантазий, выбраться из которых так же затруднительно, как избавиться от героиновой зависимости. Дистанцируясь от этой напасти, ограничимся лишь тем, что констатируем факт – Наталья Фёдоровна Лопухина, словно бы замкнула круг мытарств семейства, из которого происходила. Ей обрезали язык, потом, так же как когда-то матушку исполосовали кнутом на плахе. По произведении всех этих жестоких экзекуций искалеченную даму сослали в Селенгинск, где она провела следующие 20 лет жизни. Но, видно крепок был корень Монсов – перенеся все истязания и тяготы, Наталья Фёдоровна, помилованная императрицей Екатериной Алексеевной, вернулась в Москву, где и умерла на 64-м году жизни.
Ну, и скажите мне теперь, какой Автор сравнится с Жизнью, в деле закручивания исторических сюжетов?! Н-да. Вопрос только в том, как их – жизненные эти сюжеты - донести до читателя и зрителя, минуя политически ангажированных редакторов, цензоров, репертуарные комиссии и прочие застенки культуры…

 

Опубликовать в социальных сетях