UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Криминальные истории от Валерия Ярхо: Змеиные поцелуи алхимии (начало)

Опубликовано 20.07.2021

Змеиные поцелуи алхимии
По материалам журнала «Судебные драмы» 1898 год (начало)

Господа кредиторы

Смерть шевалье Жана-Батиста Годен-де-Сент-Круа, найденного мертвым в своем кабинете 31-го июля 1672-го года, поначалу не вызвала у чинов королевской полиции больших сомнений. Со слов родственников последние полгода мсье Годен сильно болел, что подтвердил и доктор Моро, безуспешно пользовавший больного. Дело это более всего заинтересовала судейских стряпчих, нотариусов и представителей кредиторов, которые по завершении всех полагавшихся похоронных обрядов, собрались 8-го августа в доме Годена-де-Сент-Круа, чтобы составить опись имущества, оставшегося после шевалье.
Собрание получилось довольно внушительным по числу участников. Из-за того, что в 17 столетии многие органы власти французского королевства частенько дублировали действия друг друга в юридических процедурах, к разбирательству дела оказались причастны многие должностные и частные лица.
Среди прочих в доме де-Сент-Круа оказался нотариус Ле-Руа, предлагавший услуги вдове – этого господина никто не приглашал, но он так ловко себя повел, что ему разрешили остаться. Главным действующим лицом при составлении описи был товарищ королевского прокурора де-Рианту. Так же в комиссию по рассмотрению дела Сент-Круа вошли комиссар Пикар, представитель кредиторов Ферно, интересы вдовы представлял Пьер Гюйе.
Тут же присутствовала сама вдова, кредиторы, и несколько человек явившихся по частной инициативе: доктор Моро, судебный ходатай Клуе, мсье де-Брельм представился в качестве поверенного покойного шевалье де-Сент-Круа и рыскал по всему дому со столь озабоченным видом, что у многих создалось впечатление, будто он что-то ищет. Его едва смогли вывести из алхимической лаборатории, которую обнаружили в подвале дома!
Ещё был какой-то монах, который пользовался таким доверием собравшихся, что ему доверили на хранение ключ от кабинета де-Сент-Круа, опечатанный комиссаром Пикаром.
На собрании 8-го августа было решено, что прежде чем приступить к описи имущества, следует собрать подробные справки о покойном, его долгах и общем состоянии дел. Следующее собрание наметили через неделю, на 15 августа. К тому дню в распоряжении членов комиссии оказалось не очень много сведений о человеке, имуществом которого им предстояло распорядиться.
При жизни шевалье Годен-де-Сент-Круа слыл человеком честным, набожным и довольно состоятельным. По крайней мере, настолько, чтобы его принимали в самом лучшем обществе столицы. Он владел собственным выездом, с каретой и запряжкой лошадей. Да кроме того в его конюшне держали несколько хороших верховых лошадок. Покойного шевалье обслуживал небольшой штат слуг, в том числе и двое лакеев. При всем при том, поговаривали, что шевалье был стеснен в средствах, но это было делом обычным для дворян, своим положением в обществе принужденных вести определенный образ жизни, требовавший значительных расходов. Это все понимали.
Ещё удалось узнать, что покойный являлся незаконнорожденным отпрыском некоего знатного лица, и в то время как сам он звался Годен-де-Сент-Круа, его родной брат звался просто Годеном, не претендуя на дворянство.
В молодости Годен-де-Сент-Круа был в военной службе, состоя в кавалерийском полку де-Трейси, с которым прошел одну военную компанию. В 1665-м году за какую-то провинность шевалье был заключен в Бастилию – за что именно выяснить не удалось – но побыл там не долго. Оказавшись на воле, он скоро женился, но с женой фактически не жил. Незадолго перед смертью он несколько раз заводил разговоры о намерении купить придворную должность. Пожалуй это было все, что удалось достоверно узнать тогда о покойном.
Вооруженные этими сведениями члены комиссии 15-го августа 1672-го года сняли печати с дверей кабинета в доме Годена-де-Сент-Круа, и первым туда вступил комиссар Пикар. Он и нашел на столе бумажный сверток с надписью «Моя исповедь», но эти бумаги из рук у него буквально вырвал монах, объявивший, что таинство исповеди священно и он не позволит рассматривать эти записки лицам не духовного звания. По настоянию того же монаха рукопись в тот же день сожгли.
Против этого акта никто не возражал, так как участников дела мало заинтересовали бумажки с излияниями грехов умершего. В кабинете было найдено много дорогих книг, всяких ценных вещиц, и среди прочего на полке обнаружили шкатулку, с ключом, вставленным в замок запиравший крышку. Внутри шкатулки, поверх других предметов лежал листок бумаги в четверть листа размером, на котором было написано следующее обращение:
«Покорнейше прошу тех, в руки кого попадет эта шкатулка, сделать мне одолжение, передав её маркизе де-Бренвилье, живущей на улице св. Павла. В этой шкатулке находится то, что имеет к маркизе самое прямое отношение и никого более интересовать не может. В случае же если маркиза умрет раньше меня, прошу сжечь шкатулку и всё её содержимое, не подвергая его рассмотрению». Внизу листочка помещалась дата – 27 мая 1672-го года. Была ещё приписка: «Есть пакет, адресованный Пенотье, который нужно ему передать».
Члены комиссии, прочитав записку из шкатулки, лишь поверхностно осмотрели её содержимое – большей частью там были какие-то бумаги, среди которых почему-то находился бокал из толстого граненого стекла. По требованию товарища прокурора де-Рианту шкатулка была опечатана и заперта. Ключ от неё передали комиссару Пикару, а саму шкатулку судейскому хранителю инвентаря мсье Крюльбуа, в помощники которому назначили мсье Клуе.
***
При составлении описи вещей в кабинете, кроме книг, шкатулки, бумаг и кое-каких мелочей, члены комиссии не нашли главного – денег или ценностей, реализовав которые можно было бы удовлетворить претензии кредиторов, остатком обеспечив вдову. Обеспокоенные кредиторы стали требовать вскрытия шкатулки, полагая, что в ней находятся ценные вещи. Этого же добивалась и мадам де-Сент-Круа, объяснившая судейским, что ей достоверно известно о многолетней связи её покойного супруга с мадам де-Бренвилье, и она опасалась посмертной каверзы со стороны ветреного супруга, могшего передать любовнице все самое ценное, оставив вдову на бобах, да ещё и перед целым полком кредиторов.
Против вскрытия шкатулки активно выступал один только мсье Брейтель, но члены комиссии, вняв доводам вдовы и признав подобные опасения вполне основательными, загадочную шкатулку вскрыли в доме де-Крельбуа. Её содержимое членам комиссии представлял мсье Клуе, вытащивший на всеобщее обозрение пакет с надписью «Бумаги, которые нужно передать Пенотье». Потом пошли разного рода векселя о займах у разных лиц, которые мсье де-Сент-Круа производил под именем «Поль». Нашелся вексель поверенного в делах супружеской четы де-Бренвилье, мсье Жателя, выписанный 12-го января 1668-го года, и ещё несколько подобных документов. Отдельными пачками были связаны письма маркизы де-Бренвилье, подписанных её девичьей фамилией де-Обрэй – в одной связке 34, в другой 75 писем.
Это было целое собрание страстных, откровенных до бесстыдства посланий женщины, страстно влюбленной в своего адресата! Все эти послания были прочитаны, и в последнем письме из той пачки, в которой было 34 послания, впервые было прочитано о яде – мадам писала о невозможности переносить разлуку с любимым и о готовности принять «одно из снадобий Глазера, которые вы мне столь дорого продавали».
Кроме бумаг в шкатулке отыскались ещё пакетики с какими-то порошками. Присутствовавший тут же доктор Моро определил, что в некоторых пакетах сулема, аммоний и купорос. Часть порошков ему была неизвестна. В двух склянках были жидкости неясного состава. Так же там находились рецепты средств от глухоты, от женской кровоточивости, описание способов получения философского камня - словом на лицо были все атрибуты практической алхимии
Вдова, прежде всего опасавшаяся разорения, мало обратила внимание на всякие алхимические принадлежности. Она требовала, чтобы все расписки де-Бренвилье, все квитанции и прочие документы, касавшиеся денежных отношений, были опечатаны, и предъявлены суду на предмет взыскания по ним в пользу мадам де-Сент-Круа.
Это было сделано, но уже не бумаги и не деньги заинтересовали всех - осмотр содержимого шкатулки натолкнул членов комиссии на серьезнейшие подозрения в отношении покойного Годена-де-Сент-Круа, маркизы де-Бренвилье и других лиц, помянутых в бумагах.
***
Шкатулка была доставлена гражданскому судье, при всех составленных бумагах комиссии, и по требованию судьи дипломированные медики произвели исследование тех порошков, что были найдены в шкатулке, изъятой из кабинета де-Сент-Круа. По исследование этих предметов и веществ было высазано предположение о том, что из этих ингредиентов приготовлялись сильнодействующие яды. К тому же имя покойного мэтра Глазера, упомянутое в письме маркизы, так же наводило на размышления – этот известный в Париже аптекарь был вхож во дворец и считался королевским алхимиком. Его положение при дворе затрудняло действия властей, но было, было у них подозрение, что мсье аптекарь может приготовлять не одни только целебные отвары, да капельки с пилюльками. В Париже шепотком поговаривали о нем как о составителе надежных ядов. Повод к тому подавали аресты нескольких бывших учеников мэтра, окончивших свои дни на плахе и виселице. Сам же мэтр избежал этой участи, поскольку свое искусство употреблял только для нужд королевской власти, о чем распространяться было не принято.
Говорили так же, что мэтр Глазер, работая в своей лаборатории сам стал жертвой своего умения – приготовляя некие коварные летучие соединения, которыми можно было оперировать, смазав страницы книги или платок, отравляя парами вещества, аптекарь-алхимик, по неосторожности надышавшись ими сам отравился, и долго проболев, умер жестоко страдая. Весьма похожим образом покинул этот мир и шевалье де-Сент-Круа. В связи со всеми этими фактами ещё более странной стала казаться череда событий, в последние годы развернувшаяся вокруг мадам де-Бренвилье, у которой один за другими умирали все близкие родственники, погибавшие в страшных мучениях от неведомых болезней.

Любимица дома де-Обрэй
Семейство де-Обрэй относилось к высшему слою французского дворянства – состоявший при приеме прошений судьи парижского Шатле мсье Дре де-Обрэй приходился родственником графу Моро Мариньяку, при короле Людовике Тринадцатом бывшего хранителем государственной печати. У мсье де-Обрэй было пятеро детей, но из всех он выделял особо одну из своих дочерей.
Нет, остальные дети тоже были любимы. Подросшие сыновья, отдав должное радостям юности, избежали соблазнов излишества, и делали успешную карьеру, пойдя по стопам отца. Одна из дочерей была скромна и добродетельна, предпочтя благой удел монашеской жизни. Но самой любимой отцом была Мари-Мадлен де-Обрэй. И надо сказать в этом Дре де-Обрей был не одинок. Эта его дочь, родившаяся в 1630 году, у всех родственников и знакомых вызывала восхищение!
Ещё ребенком Мари-Мадлен была диво как хороша. Едва девочка подросла, от женихов не стало отбоя. Её, почти ребенка, сосватали «впрок», на будущее, когда подрастет. Тогда так было принято. Благоразумный отец, желая добра своей доченьке, жениха подобрал по своему вкусу, пообещав руку Мари-Мадлен маркизу Антуану де-Бренвилье, отец которого занимал должность председателя палаты финансов и происходил из рода Гобеленов, являясь прямым потомком основателя знаменитой ковровой мануфактуры.
Нареченный жених Мари-Мадлен, вопреки советам родственников не пожелал делать карьеру в финансах или торговать коврами – его влекла к себе военная служба. Он стал кавалеристом, и принял участие в нескольких войнах с испанцами, выслужив чина полковника и должность командира Нормандского полка. После заключения мира маркиз Антуан де-Бренвилье в 1651-м году сочетался законным браком с подросшей Мари-Мадлен де-Обрэй, папаша которой к тому времени достиг должности гражданского мирового судьи Парижа. Этот брак принес господину полковнику 30 тысяч ливров годового дохода деньгами и ренту на 150 тысяч, доставшиеся ему в качестве приданого за невестой.
***
Супругу маркиза нельзя было назвать ослепительной красавицей, но она была очень мила – круглолицая, с голубыми глазами, а пышные каштановые волосы были прекрасным дополнением её естественных украшений – все вместе складывалось в ту обольстительность, что притягивала мужчин, как магнит железные опилки.
К тому же барышня была далеко не глупа – для дамы своего времени Мари-Мадлен была очень не худо образована, живо и бойко говорила, не хуже того писала – слог и орфография её писем были совершенно безупречны. Лишь много позже стало известно, какой бесенок таился за всеми этими очевидными положительными качествами.
Вот уж трудно сказать была ли рано проявившаяся в Мари-Мадлен похотливость её оружием или проклятьем?! Она была из тех особ, по поводу которых французы говорят: «В трех шагах от жара её лона может вспыхнуть пакля». По собственному признанию Мари-Мадлен сексуальность пробудилась в ней в том возрасте, когда девочки ещё играют в куклы.
С маркизом Мари-Мадлен составила вполне походящую пару - некоторое время они вполне гармонично уживались. Мадам родила своему супругу пять детей – трех сыновей и двух дочерей. Оба супруга обожали роскошь и разные удовольствия, а потому, не желая экономить, они просто швырялись деньгами.
Но постепенно Мари-Мадлен совершила неприятное для себя открытие, выяснив, что не только её испепеляют «постыдные желания грешной плоти» - как оказалось, мсье Антуан был известный «ходок» по дамской части. По своему он любил свою маркизу, и даже весьма страстно, но в тоже время, крутил романы на стороне, а «главную» свою любовницу, мадам Дюдай, так просто содержал за свой счет, а это обходилось очень недешево.
Мадам маркиза первое время пыталась бороться с похождениями мужа, закатывала сцены, ставила условия, преследовала соперниц, но убедившись в том, что все это бесполезно, она махнула рукой, и принялась платить супругу «той же монетой», в несколько лет увенчав маркиза де-Бренвильи ветвистыми рогами.

Мсье утишитель
Главным утешителем мадам стал мсье Жан-Батист Годен-де-Сент-Круиа, гасконец, родившийся в Монтобане, служивший ротмистром в Нормандском полку. Познакомил маркизу и незаконнорожденного гасконца сам Антуан де-Бренвилье – они вместе воевали, и по окончании сражений маркиз пригласил своего боевого товарища погостить в своем парижском доме. Все трое вполне ужились – покуда мсье маркиз пропадал у мадам Дюдай, Жан-Батист вполне успешно замещал его в семейной спальне.
Такой образ жизни во Франции 17-го века назывался «итальянской семьей». Но в этом семейном треугольнике мсье де-Сент-Круа вовсе не желал довольствоваться ролью «cavalier servente», прислужника и «patitto». Это был ловкий малый, очень неглупый и предприимчивый. Так же как и его друзья из четы де-Бренвилье, де-Сент-Круа был страшный транжира, и великий дока добывать денежки… которые тут же пускал по ветру! Он хорошенько попользовался деньгами своих друзей, так что состояния семейство де-Бренвилье было угроблено и при его живейшем участии.
***
К 1664-му году маркиз и его супруга оказались на грани разорения, вполне явственно проявилась перспектива объявления их несостоятельными должниками, и старый Дре де-Обрэй, полгавший, что главная причина разорения семьи дочери заключена в её дружке, повел атаку в адрес кавалера де-Сент-Круа. Он несколько раз беседовал с маркизом, потом пытался «наставить на путь истинный» дочь, но видя, что всё тщетно, стал действовать сам.
Пустил в ход все свои возможности крупного судейского чиновника, папаша де-Обрэй выхлопотал для Годена-де-Сент-Круа постановление о тайном аресте, так называемый «lettere de canhet». Согласно этому документу лихой кавалерист был арестован прямо на парижской улице и его без всякого приговора суда препроводили в Бастилию.
В тюрьме он провел около года, все это время, деля камеру с итальянцем Экзели, учеником королевского алхимика аптекаря Глазера, который попал в неволю за чрезмерное увлечение опытами с ядовитыми субстанциями. Это соседство здорово изменило Годена-де-Сент-Круа! Когда его выпустили из Бастилии, прежние знакомые едва узнавали прежнего острослова и лихого рубаку, ставшего таким осторожным и воздержанным. Со стороны казалось, что молодой человек «взялся за ум». Демонстрируя нарочитую религиозность и соблюдая внешние приличия, он женился на девушке своего круга, зажил собственным домом. Его связь с маркизой де-Бренвилье продолжилась, но теперь любовники старались соблюдать правила конспирации, придерживаясь принятых в обществе правил игры. По крайней мере, жить под одной крышей они перестали.
А вот господин маркиз де-Бренвилье совсем не изменился, и по-прежнему тратил деньги, словно сыпал крошки голубям. Видя, что дело идет к финансовому краху, маркиза, при помощи отца и братьев, смогла продать имения, рента с которых была частью её приданого, и эти деньги стали недоступны для аппетитов гуляки-мужа. С супругом Мари-Мадлен не рассталась, хотя от их брака остались одни головешки.

Странный мор у де-Обрэй
Официально оставаясь мадам де-Бренвилье, Мари-Мадлен фактически жила с мужем врозь. В это время она стала очень близка с отцом, который жалел свою красавицу доченьку, считал себя отчасти виновным в том, что выбрал ей такого мужа как маркиз.
Осенью 1666-го года Дре де-Обрэй пригласил Мари-Мадлен погостить в свой охотничий замок Омфон, находившийся в Эгском лесу. Вскоре по приезду в Омфон господину судье стало худо. До того он уже несколько месяцев прихварывал каким-то странным расстройством пищеварения, а в замке старика так прихватило, что пришлось привезти ему врача. Но в провинции достать хорошего лекаря было совсем непросто – от замка до Компьена было четыре лье, и несколько раз приезжавший оттуда врач никак не мог помочь мсье де-Обрэй.
Старому судье становилось все хуже, и взявшая на себя заботу о нем Мари-Мадлен повезла отца в Париж. Когда они добрались до столицы, де-Обрэй уже был так плох, что спасти его не удалось. Парижские медики приписали его кончину последствием подагры.
После смерти судьи де-Обрэй его должность наследовал сын Антуан, младший де-Обрэй служил советником в парламенте, а сестра Мари-Мадлен была ещё девочкой помещена в парижский монастырь кармелиток на воспитание.
***
Со дня смерти судьи де-Обрэй минуло около трех лет, когда умер его сын и наследник, внезапно заболевший во время пасхальных каникул в апреле 1670-го года. Вместе со своей супругой, урожденной Манго де-Велларсо, семьей брата и несколькими другими гостями, мсье Антуан отправился в свой замок Вильнуа, находившийся в Боссе, чтобы там праздновать Пасху. В Париж он вернулся уже вдребезги больным – судью непрерывно рвало, и он чувствовал отвращение к еде. Тело мсье де-Обрэя источало ужасный запах, так что с ним в одной комнате и находиться было трудно. От этой беды у больного испортился характер и он то и дело срывался в истерику. Больного брата Мари-Мадлен навещал очень редко – все то время пока он болел, к нему ездила младшая сестра, уже принявшая постриг в своем монастыре.
Старший из братьев де-Обрэй умер 17-го июля 1670-го года, и его смерть вызвала немало толков. Больным из замка вернулся не один только судья – кое-кто из его гостей так же пострадал, но отделался легче, и лишь помучавшись, все же выздоровели.
Предпринятое расследование установило, что во время пасхального обеда в замке Вильнуа к столу был подан пирог с голубями, и все кто его ел, заболели, а те, кто не стал пробовать пирога, остались здоровыми. Возникло подозрение об отравлении, и тело умершего судьи было препарировано медиками. Особенно настаивал на этом доктор Бошо, лечивший обоих братьев де-Обрэй. Медику казалось, что исследуя причины смерти судьи, он найдет способ вылечить болевшего советника. Однако надежды эти не оправдались - врачи проводившие исследование смогли лишь констатировать, что внутренние органы его чести судьи де-Обрэй были сильно повреждены, а местами полностью разрушены, вследствие «неопределенной болезни».
***
Болезнь советника парламента протекала легче – его терзала лихорадка и странное возбуждение, рассудок временами мутился, но казалось, что он сможет победить недуги. Однако это только казалось. Так и не сумевшему установит причину болезни братьев мэтру Бошо не удалось спасти и этого пациента - промучившись ещё три месяца после смерти брата, советник де-Обрэй умер в начале ноября того же 1670-го года.
И снова медики производившие вскрытие выдали какое-то очень расплывчатое заключение, и даже возникло предположение, что все де-Обрэй по мужской линии страдают неким скрытым наследственным заболеванием, которое появляется в зрелом возрасте.

Первые шаги расследования
Одновременно с погибельным мором мужчин семейства де-Обрэй, в разных местах королевства, один за другими умирали такими же странными смертями люди, оставшиеся после себя очень выгодные должности или большие наследства. Тогда связать эти случаи ни у кого и мысли не возникало, но когда была начато расследование по поводу веществ, писем, рецептов и финансовых бумаг, найденных в шкатулке Годена-де-Сент-Круа, припомнили историю фантастического везения господина Пенотье, которому предназначалась часть бумаг из шкатулки.
Этот самый мсье Пьер-Людовик Райос-Пенотье был весьма значительной фигурой – крупный чиновник, богач с большими связями – уже мало кто помнил, что начинал он со скромной должности конторского приказчика и звался тогда просто Райосом.
Как и многие другие проныры, свое восхождение наверх он начал с удачно женитьбы, сумев увлечь дочь мсье Лесена, занимавшего должность в казначействе провинции Лангедок, а кроме того владел в тех же краях большими поместьями. При ходатайстве тестя Райос, сумел присоединить к своей фамилии облагораживающую приставку Пенотье (по одному из поместий, которое ему отошло как приданое), а вскоре после того мсье Пьер-Людовик и сам пристроился к лангедокским финансам.
Произошло это после того, как отец супруги - ещё нестарый и вполне здоровый человек - вдруг взял, да и помер. По действовавшим законам королевства существовало право преемственности, позволявшее родственникам по мужской линии наследовать должности покойного, и таким образом зять мсье Лесена получил его место в казначействе.
Семейство стало обременять карьериста – теща постоянно всем на него жаловалась, а жена так и вовсе ушла. Рыдать и оправдываться по этому поводу Пенотье не стал – на его делах семейные неурядицы никак не сказались – он был даже рад что «развязался», ибо уже думал о более важных вещах и возиться «со всякими мелочами» у него просто не было времени.
Теперь он нацелился на должность управителя финансами церкви, мечтая стать сборщиком податей духовенства в провинции. Это сулило верные 6 тыс. ливров в год, а кроме того открывала различные возможности, о которых в слух говорить не принято.
Но на вожделенном месте с 1662-го года прочно утвердился мсье Меквинлетт, а его помощником стал Ганивель, имевший в виду со временем заменить своего патрона. Так и произошло, когда Меквинетт отказался от службы.
Мсье Пенотье пытаясь найти хоть какой-нибудь подход к должности, предложил Ганивелю принять его в дело, разделив его обязанности, посулив ему куш в 4 тысячи экю. Но тот отказался. Тогда Пенотье повел интригу, затеяв тяжбу, в которую втянул всё духовенство Лангедока. К тому моменту Ганивель уже стал мсье Сент-Лоренсом, управившись с этим делом в точности так, как и его соперник, обратившийся из плебея Райоса в барина Пенотье.
Претендент на место сборщика податей доказывал, что Сент-Лоренс не обладает достаточными средствами и способностями для должности, которую он у него оспаривал. Отчасти дело выгорело – Сент-Лоренсу место не досталось, но и самому Пенотье не отошло. К должности вернули Меквинлетта, который прослужил ещё три года. Но в 1667 году Пенотье уже не смог помешать своему сопернику и Сент-Лоренс стал сборщиком податей. Два года спустя с ним приключилась в точности такая же штука, как и с судьей де-Обрэй, а потом и с его сыновьями: в апреле 1669-го года Сент-Лоренс поехал в свои Пешевронские поместья, а вернулся оттуда больным, и 2-го мая умер в страшных муках. При вскрытии тела было обнаружено сильное изъязвление кишечника, которое медики приписали сильной тряске, которую покойный перенес, совершая поездку.
Сразу после этого Пенотье спешно выехал из Тулузы в Париж, где встретился со вдовой Сент-Лоренса и сделал ей деловое предложение, похожее на то, какое делал её мужу. Вдова сохраняла права на откуп по сбору податей, а он становился её партнером на взаимовыгодных условиях. За половину дохода от должности, вдова передала права на должность откупщика Пенотье. С имевшим права на ту же должность господином Маквелетта он и вовсе договорился без труда, заплатив ему 9 тысяч ливров. Давняя мечта лангедкского финансиста воплотилась 11-го июля 1669-го года: согласно условию со вдовой они могли делить должность до 31-го декабря 1675 года, после чего должность переходила единолично к Пенотье на десять лет.
***
Было и ещё одно странное дельце, связанное с партнером мсье Пенотье, неким Далибо, умершим от удара, не оставив завещания. Его брак не был объявлен, и вдова не могла предъявить права на деньги мужа напрямую, чем и воспользовался Пенотье, прибравший к рукам капитал партнера. Вдова Далибо с помощью брата, мсье Мазелена, обратилась с жалобой, в суд, но едва только началось разбирательство, как Мазелен умер от удара, в точности так же как и Далибо. После этого трагического события перепуганная вдова отказалась продолжать дело.
К тому времени, когда началось разбирательство по делу Годена-де-Сент-Круа, мсье Пенотье занимал должность главного сборщика подати французского духовенства, откупщиком сборов в Лангедоке. Он и сам стал «значительной персоной», да ещё и породнился с могущественным семейством Ла-Готуа – его сестра вышла замуж за одного из Ла-Готуа, советника и судью, докладчика в парламенте.

Частная инициатива
Участие в деле столь важных персон, какими были маркиза де-Бренвилье и Пенотье, мгновенно остудило пыл ведших официальное следствие – полиция фактически лишь имитировала расследование. По-настоящему за дело взялась вдова покойного судьи Антуана де-Обрэй, мадам Манго де-Вилларсо-де-Обрэй. Она была твердо убеждена в том, что её мужа и деверя с помощью яда убила их сестра, мадам маркиза. Мадам Манго утверждала что её саму, по крайней мере дважды, пытались отравить, и она не будет чувствовать себя в полной безопасности, покуда отравительница не окажется в тюрьме. Более того, в качестве самого веского аргумента в пользу того, что ей действительно грозит опасность, вдова де-Обрэй называла деньги – они были причиной истребления отца и братьев, а она, претендовавшая на большую часть наследства своего мужа, становилась объектом охоты отравительницы.
Мадам выслушивали с пониманием, но никаких конкретных шагов не предпринимали. И тогда она решила действовать сама. На роль частного сыщика мадам отрядила того самого мсье Клуе, который был помощником хранителя шкатулки, адресованной покойным де-Сент-Круа маркизе де-Бренвилье. Судебный ходатай Клуе часто исполнял поручения судьи Антуана де-Обрэй, пользовался его милостями, и даже можно сказать был «своим человеком» в доме де-Обрэй, являясь любовником служанки самой мадам Манго, горничной Жанны Сюрофи. После смерти судьи мсье Клуе сохранил верность семье, а потому именно ему и поручено было частное следствие.
***
Это был правильный выбор - Клуе был человеком ловким и опытным, хорошо ориентировавшимся в столичном закулисье. К тому же мадам вооружила его кое-какими сведениями, которые нельзя было доверить посторонним. Главным предметом поисков, проводившихся частным агентом вдовы, стал некто Ла-Шоссе, в отношении которого у мадам Манго были особенно сильные подозрения.
Прежде оба покойных брата со своими семействами, вполне мирно уживались под одной крышей, так же как и во времена, когда главой семейного клана был их отец. Хорошо знакомый с обстановкой в этом доме, мсье Клуе прежде не раз видел того, кого ему теперь следовало выследить. Этот Ла-Шоссе поступил на службу к братьям де-Обрэй по рекомендации их сестрицы, став лакеем советника парламента. Незадолго до того как братья заболели, имел место престранный случай – зимой 1669-го года, приехавший из дворца господин советник в своем кабинете занимался делами вместе с секретарем, мсье Кутсом, и приказал Ла-Шоссе принести ему стаканчик винца. Когда лакей исполнил поручение, советник де-Обрей изругал его, на чем свет стоит:
- Ты хочешь отравить меня, негодяй! – кричал он тогда: - То, что ты принес, жжется как адское пламя!
Секретарь судьи, мсье Кутс понюха вино, осторожно попробовал его на язык, и сказал, что питье горькое и пахнет купоросом. И тут же Ла-Шоссе вылили остатки вина в пламя камина. Тогда за нерадивость ему перепала парочка тумаков и строгий выговор, а вечером лакей «принес повинную голову», рассказав барину, что по недосмотру схватил на кухне немытый стакан, в котором другой лакей, Ла-Круа, по рецепту доктора готовил себе лекарства.
В апреле 1670-го года, когда судья пригласил своего брата и ещё нескольких гостей провести праздники в своем замке, вместе с другими слугами Ла-Шоссе поехал за своим господином в Вильнуа, что в Боссе, где к столу был подан тот самый пирог с голубями, покушав которого некоторые гости заболели. По возвращению в Париж лакей господина советника постоянно находился при особе судьи все те 72 дня, пока длилась агония. Невзирая на тяжелый запах, он так и жил в его комнате: кормил его, поил, убирал за ним, умело переносил с кровати на специальный матрас и обратно. За эту верную службу Антуан де-Обрэй завещал ему 100 экю.
Начав расследование, мсье Клуе раскопал ещё кое-что любопытное об этом Ла-Шоссе. Выяснилось, что прежде чем поступить на службу к де-Обрэй, куда его пристроила маркиза де-Бренвилье, мсье Ла-Шоссе служил лакеем…. у давнего любовника маркизы, мсье Годена-де-Сент-Круа! Это открылось вскоре после того как шевалье умер – Ла-Шоссе явился к комиссару Пикару и сделал заявление о том, что отдал покойному де-Сент-Круа, у которого прежде служил лакеем, свои деньги в сумме 1700 ливров. Комиссар предложил ему требовать внесения этой суммы в опись имущества, обнаруженного в доме де-Сент-Круа. Но с того дня, когда шкатулка была открыта, а её содержимое рассмотрено, Ла-Шоссе уже не появлялся ни у комиссара, ни у кого-либо другого из судейских.
Расспрашивая слуг в доме де-Обрэй, Клуе выявил ещё одну деталь – столь усердно ухаживавший за своим барином лакей, покидая комнату, в которой мучительно умирал судья, в разговорах со слугами, горько сетовал:
- Долго тянет эта скотина. Дает себя знать! Прямо и не знаю, когда он только и издохнет!
Про этого молодца, знавшие его люди говорили, что он был «мастер на все руки» - мог быть и парикмахером и поваром, садовником, лакеем и торговцем. Настойчивый судебный ходатай осторожно выяснил, что оставивший дом де-Обрэй после смерти судьи и советника Ла-Шоссе жил неизвестно на какие деньги. Его частенько видели праздным, франтовато одетым, без всякой определенной цели фланирующим по улицам.
***
Когда мсье Клуе пришел в дом на улице Гренель, который Ла-Шоссе указал как место своего жительства, обращаясь к комиссару Пикару по поводу денег, якобы оставленных им на хранение в доме де-Сент-Круа, то домовладелец рассказал сыщику, что Ла-Шоссе нанялся в услужение к жившему в его доме модному королевскому парикмахеру мсье Госену. Поначалу кауфер был весьма доволен свои работником, доверяя ему делать самые сложные прически высокородным заказчикам, но в один прекрасный день его работник пропал, не взяв жалования и не оставив даже намека на то, где его следовало искать.
В свою очередь парикмахер рассказал, что Ла-Шоссе ему рекомендовала некая знатная персона, внесшая в его дело 400 ливров за год, поэтому прислугой он только звался. На вопрос – кто же был этот таинственный благодетель – немного помявшись, мсье Госен назвал имя Годена де-Сент-Круа, а поручился за его протеже знатный откупщик Рейос де-Пенотье. И ещё он рассказал, что «Ла-Шоссе» не настоящее имя этого человека – в действительности его звали Жан Амелен (окончание следует).

 

Опубликовать в социальных сетях