UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Криминальные истории от Валерия Ярхо: Змеиные поцелуи алхимии (окончание)

Опубликовано 20.07.2021

Змеиные поцелуи алхимии
По материалам журнала «Судебные драмы» 1898 год (окончание)

Показания Амелена-«Ла Шоссе»
На этом этапе предварительное расследование было завершено, и мадам Манго де-Вилларсо-де-Обрэй подала формальную жалобу на Ла-Шоссе, обвиняя его в отравлении мужа, гражданского судьи, и деверя, советника парламента. Жалоба была принята, и розыск скрывшегося Ла-Шоссе-Амелена были поручены судебному ходатаю Клуе. С этим делом опытный судейский справился блестяще, и уже 4-го ноября 1672-го года, опознав в толпе народа Амелена, призвав на помощь уличную стражу, произвел арест.
При обыске у арестованного Амелена нашли бумажный пакетик с каким-то порошком – точную копию таких же пакетиков, которые нашли в шкатулке у Сент-Круи. Спрошенный об этом порошке, Амелен без запинки ответил, что это снадобье для остановки кровотечения – он де утром порезался, когда брился. Свои вещи он хранил у некоего Шассена, и при их осмотре нашли ещё немало пакетиков с разными веществами, которые их владелец называл «целебными снадобьями».
Благодаря усилиям мадам Манго де-Обрэй следствие по делу Амелена велось очень тщательно, но вдова настаивала на том, что лакей был только орудием в руках мадам де-Бренвилье и её дружков. Опытные люди быстро добились от арестанта признания в том, что Амелен был сообщником Сент-Круа, и они вместе выполняли поручения мсье Пенотье. Их связь объяснялась тем, что Годенде-Сент-Круа и мсье Райос-де-Пенотье были земляками – оба родились в Монтабане.
Тем временем мсье Клуе, пользуясь тем, что мадам де-Бревнилье большую часть времени проводила в загородном поместье Пикпус, сумел вызнать у её слуг, что Ла-Шоссе (Амелен) будучи слугой де-Сент-Круа, жил в доме де-Бренвилье, и его отношения с маркизой носили совершенно особенный характер. Лакей запросто посещал её в будуаре, при людях фамильярничал со знатной дамой.
Сам Амелен это отрицал. Он уверял, что в лакеи к советнику де-Обрэй он поступил без протекции Мари-Мадлен де-Бренвилье – его якобы туда устроил один знакомый лакей. Из-за этого упорного запирательства его решено было подвергнуть законной пытке. Мучения Амелен перенес достойно, никого не выдав и ничего толком не сказав. Его поведение изменилось несколько позже, когда он, по своей инициативе вызвался дать показания, и сознался в том, что двух братьев де-Обрэй он отравил ядом, который ему передал да-Сент-Круа. Это была какая-то белая жидкость, которой он приправил тот самый пирог с голубями, приготовленный для праздничного стола в замке Вильнуа, который так понравился господину судье, съевшему больше остальных. За эту работу ему заплатили 100 пистолей.
Через день после того как умер господин советник парламента, он по поручению Годена-де-Сент-Круа отнес записку маркизе де-Бренвилье, и пока она её читала ей доложили, что мсье Кутс, секретарь младшего брата, просит принять его. Переполошившаяся маркиза спрятала убийцу в алькове своей спальни.
Косвенно Амелен подтвердил подозрения мадам Манго де-Обрэй, рассказав, что мадам де-Бренвилье пыталась организовать новое проникновение своего агента Ла-Шоссе в дом де-Обрэй – на этот раз не лакеем, а садовником, но вдова держалась настороже, и дельце не выгорело.

Казнить, нельзя помиловать
После этих признаний у следствия возникли вопросы к мадам де-Бренвилье, но когда за ней пришли, то оказалось, что птичка упорхнула. Слуги рассказали, что мадам исчезла из Пикпуса в тот же день, когда в Париже был арестован Амелен – поздно вечером 4-го ноября 1672-го года к ней приехал мсье Ламарк, поверенный в делах откупщика Пенотье. Поздний гость рассказал маркизе об арест опасного свидетеля, дал её денег, и к утру мадам исчезла. Рассказывали, что для вящей конспирации маркиза из своего дома выбралась через окно, и собой взяла только одну доверенную служанку, Женевьеву Буржуа, вдову старого слуги семейства де-Обрэй, по имени Джуазо, которая сопровождала её всюду и всегда.
Со слов слуг, в Пикпусе побывал не только поверенный Пенотье, но и сам господин откупщик – он прибыл в поместье в тот же день, когда в Париже вскрыли шкатулку де-Сент-Круи.
***
Упустив маркизу, следователи все ещё не решались взяться за Пенотье – его деньги и связи, словно крепостные стены ограждали его от поползновений судебных властей. Зато радовал своими показаниями измученный пытками и сломленный морально Амелен. Он называл новые и новые имена, в том числе и Пенотье, жившего в его доме на улице Вьё-Огюстен Бельгиза дю-Меленя, который брался организовать бегство Амелена после того, как началось следствие. Остальные сообщники отравителей – лакеи Ла-Пьер и Ла-Жюссе, так же как и Ла-Шоссе служившие у Сент-Круа, воспользовались услугами Бельгиза дю-Меленя, и успешно скрылись.
Ещё рассказал о некоем Мартене – имя, которого нашли среди бумаг де-Сент-Круа, в счетах от Бельгиза дю-Меленя – на поверку оказалось, что Мартен, это кличка, а на самом деле его звали де-Брельмом. Этот был тот самый мсье, который выдавая себя за поверенного покойного Сент-Круа в августе 1672-го года, когда вся эта история только ещё начиналась, облазил весь дом покойного шевалье, и умудрившись забраться в алхимическую лабораторию, которую обнаружили в подвале, разбив там несколько склянок, бросив их в камин.
Именно эти показания позволили выявить прямую связь между Сент-Круа и Пенотье: со слов Амелена, мсье Мартен де-Брельм был слугой Годена, брата де-Сент-Круа, который работал на компаньона мсье Пенотье, тот самого Далибо, смерть которого принесла ощутимые прибыли его партнеру. Самое любопытное было то, что вся эта компания жила в одном доме, принадлежавшем откупщику Пенотье.
Кроме того, в показаниях отметились имена монаха Вернона, Оливье, Пуатевена, парикмахера Гедеона – все они скрылись, в тот же день, когда шкатулка Сент-Круа была вскрыта судебной властью. Столь стремительно и практически одновременно скрывшиеся из Парижа господа были между собой знакомы несколько лет – они собирались в доме некоей мадам Брюнет, в глухом переулке возле площади Мобер, где мсье Сент-Круа снимал две комнаты.
Больше Амелен рассказать ничего не успел – суд приговорил его к смертной казни четвертованием и 23 марта 1673-го года этот приговор был приведен в исполнение. Три дня спустя вышло следующее постановление парламента: «На основе показаний и сделанных на допросах признаний Жана Амелена, прозванного Ла-Шоссе, суд постановил, чтобы поименованные ниже: Бельгиз, Мартен, Пуатевен, Оливье, о. Вернон, парикмахер Гедеон и откупщик Пенотье должны явиться в суд для допроса, и приказал, чтобы указ о явке на допрос был обязательно исполнен».
***
Вызванный в суд для дачи объяснений Мартен де-Брельм, выслушав зачитанные ему показания Амелена, заявил, что он дворянин из придворного королевского штата и занимал должность сборщика податей в Монтабане. Об остальном отозвался незнанием. Практически слово в слово повторил тоже самое парикмахер Гедеон.
Мартен де-Бельгиз на допросах показал, что ничего не помнит про шкатулку и про людей, имена которых ему назвали, помнит смутно. Впрочем, не отрицал, что был знаком с Сент-Круа, которому он был представлен в доме Пенотье. Позже он заходил к нему в дом мадам Брюнет, в переулке у площади Мобер, где шевалье тогда квартировал. Когда де-Сент-Круа перебрался в свой дом на улице Бернарден, навещал его и там. Признал, что они приятно проводили время, но никаких серьезных дел не имели, и чем занимался его приятель в то время, когда его не бывало рядом, допрашиваемый не знал.
Как уже говорилось выше, часть лиц, которых вызывали на допросы, заранее скрылась, но один из главных подозреваемых Райос-де-Пенотье никуда бежать не собирался. Явившись 11-го апреля 1673-го года в суд, он ответил на все заданные ему вопросы. Признал знакомство с Сент-Круи, расписки и бумаги, с его именем, найденные в шкатулке, которую покойный шевалье просил передать маркизе де-Бренвилье, откупщик назвал финансовыми документами, и дал исчерпывающие объяснения.
Он занимал деньги у Сент-Круа – взял 200 пистолей, которые вернул с процентами. В 1662-м году он занял 30 000 ливров у Бренвилье, и так же вернул с процентами. Позже уже они занимали у него 10 000 ливров, но отдать не смогли, и последние лет 10 они не общались.
Его немедленно уличили во лжи, предъявив показания слуг в Пикпусе, и он, не моргнув глазом, изменил показания. Сказал, что как только до него дошли слухи, порочившие имя маркизы, он счел своим рыцарским долгом съездить к ней, чтобы отдать визит вежливости и поддержать, но в имении её уже не застал.
Он отрекся от знакомства с Жаном Амеленом. Про Мартена сказал, что мельком видел его в своем бюро. Переписку с де-Бренвилье назвал самой обычной – в ней речь шла о суммах занятых денег и расчетах по ним.
***
Ознакомившись с показаниями Пенотье, генеральный прокурор 16-го июля 1673-го года распорядился не привлекать де-Пенотье к делу в качестве обвиняемого. В этой роли оказалась госпожа маркиза де-Бренвилье, которую обвиняли в отравлении отца, двух братьев и двух покушениях на жизнь невестки – Манго де-Обрэй. Причиной этих покушений суд назвал нежелание маркизы смириться с правом Манго де-Обрэй на «вдовью часть» из имущества семейства де-Обрэй – ренту на 8 тысяч ливров в год. Ловкому агенту вдовы удалось даже установить, кто должен был исполнить этот новый замысел маркизы – яд в пищу Манго де-Обрэй добавила служанка Кальбо. Дважды после поданных ею обедов мадам чувствовал себя плохо.
Маркизу Мари-Мадлен де-Бренвилье приговорили к смертной казни в тот же день, когда был осужден Жан Амелен. В отличие от исполнителя преступлений, организатора серии убийств, снизойдя к её знатному происхождению, решили казнить милостиво – через отсечение головы, что исключало мучения. Однако для того чтобы привести этот приговор в исполнение, нужно было ещё поймать скрывшуюся маркизу.

По следу маркизы
После казни Амелена и допросов тех, кого он назвал, следствие снова приостановилось. Никаких шагов к розыску скрывавшейся где-то Мари-Мадлен де-Бренвилье с осени 1673-го года фактически не предпринималось. И только вдова де-Обрэй продолжала свое частное расследование. С одной стороны она опасалась за свою безопасность – от коварной родственницы можно было жать новых попыток отравления – с другой стороны, поимка маркизы, уже приговоренной к смертной казни, обеспечивало ей право на наследство клана де-Обрэй, а вовсе не одной только «вдовьей доли».
На след беглянки возглавляемые мсье Клуе люди напали довольно скоро. Способы следствия были довольно примитивны, но и у беглецов выбор средств укрытия не поражал разнообразием. Путешествующая в одиночку богатая дама со служанкой была слишком заметна. Порыскав по дорогам, ведшим в сторону границ, люди Клуе установили, что дама похожая по описаниям на беглую маркизу пересекла границу, и направилась в Льеж. Там она первое время вела привычный для себя образ жизни, но довольно скоро мадам ощутила нехватку денег – то, что она взяла с собой, было потрачено, осажденный кредиторами муж прислать ей ничего не мог, а от сестры Мари-Мадлен получила лишь жалкие 350 ливров в год. Всё это выяснили, перехватывая фрагменты её переписки с родственниками. Из тех же источников стало известно, что оказавшаяся в столь стесненных обстоятельствах маркиза укрылась в одном из Льжеских монастырей, что давало ей право убежища и обеспечивало средства к жизни.
Все эти сведения были представлены судебным властям, но в ответ мадам Манго де-Обрэй услыхала, что добиться выдачи маркизы из льежского монастыря официальным путем практически невозможно. И тогда решительная дама задумала организовать похищение своей опасной соперницы, чтобы передать её в руки французских судей.
С этой целью в Льеж были направлены люди во главе с кавалером Франсуа Дегре – это был один из служащих прокурора Бюэ. Мсье Дегре был красив, строен, элегантен, недурно образован – расчет строился на том, что он сумеет очаровать мадам маркизу, которая, судя по строкам её писем, дико скучала в монастыре.
Взявшийся исполнить эту щекотливую миссию мсье Дегре был храбр и жесток до свирепости. Не имея зачатков совести, он всегда демонстрировал преданность только тем, кто хорошо платил. Мадам Манго скупиться не намеревалась, а потому, взяв хороший задаток, мсье Дегре отправился в путь.
Прибыв в Льеж, он обратился в городской совет с просьбой произвести задержание беглой преступницы, предоставив в распоряжения советников города все документы по делу маркизы и её сообщников. Совет ответил, что в дела церкви он не вмешивается, и дозволить выдачу из монастыря кого бы то ни было не вправе, но препятствовать вывозу уже захваченной вне стен обители преступницы не будет.
Это решение льжского совета фактически определило тактику действий Дегре – ему надо было выманить маркизу из стен монастыря. Но как это сделать? Прежде всего надо было с нею познакомиться, для того посланец вдовы де-Обрэй явился в обитель, где скрывалась мадам де-Бренвилье, облаченный в сутану аббата. Он так искусно вел свою роль, что ни у кого не возникло и тени подозрения на его счет, а маркиза сразу заприметила красивенького молодого священника, и сама изъявила желание с ним поговорить.
Не смотря на то, что маркизе было уже порядочно за сорок лет, что по тем временам считалось уже старостью, она ничуть не стала сдержанней, и не устояла пред соблазном залучить в свои сети красавца аббата. Их разговоры очень скоро перешли в область к религиозным доктринам не имевшую никаких отношений, и в ходе этих собеседований аббат, как бы смущаясь той откровенной атаке кокетства, которую повела маркиза, стал ей «уступать», а потом и сам принялся сыпать комплиментами.
Когда подошла пора от слов переходить к делу, аббат предложил устроить свидание вне стен монастыря, где в любую минут в келью маркизы могли войти, а это могло нанести урон его сану. Ловкий малый сумел так распалить изголодавшуюся по мужской ласке маркизу, что та согласилась встретиться с ним в городе.
Условившись о времени и месте встречи, в назначенный час они сошлись, и для начала прогулявшись по Льежу, отобедали в чудесном кабачке, и отправились за городскую черту, выбирая местечко поудобнее, для того чтобы предаться чувственным удовольствиям на лоне природы. Во время этой загородной прогулки им навстречу выехала карета, а когда она поравнялась с парочкой, из неё выскочили четверо мужчин, которые скрутили маркизу. Та и пикнуть не успела, как уже была связана и с кляпом во рту, и карета её куда-то везла.
Оставив свою добычу под присмотром четверых подручных, мсье Дегре сам отправился в монастырь, где укрывалась маркиза, и там предъявил настоятельнице постановление совета 60-ти города Льеж, дававшее ему право произвести обыск в келье арестованной им преступницы.
***
Главной находкой Дегре была рукопись, которую можно было назвать заметкам при подготовке к покаянию, в ней маркиза скрупулезно перечисляла свои ужасные проступки, касавшиеся главным образом её сексуальных похождений. Она описывала свои кровосмесительные связи с братьями, начавшиеся в семь лет, и продолжавшиеся до самого замужества, совокупления с кузеном – «я раз двести имела дело со своим двоюродным братом, когда тот был холост, и у меня от него родился ребенок, в числе пятерых моих детей». Так же она «раз триста имела дело с двоюродным братом мужа. Он был женат». Так же признавал связь с несколькими женатыми мужчинами, описывала разные способы самоудовлетворения, которым предавалась с раннего детства. Признавалась в том, что вытравливала плод, принимая особые снадобья. Корила себя за связь с де-Сент-Круа, длившуюся в течение 14 лет, прибавляя: « Я обвиняю себя в том, что давал этому человеку много денег и в том, что он разорил меня. Мой отец видя эти отношения приказал посадить этого человека в тюрьму, но мы продолжали видеться с ним».
Среди прочих излияний отыскались и признания в том, что так давно желал доказать мадам Манго де-Обрэй – в той же исповеди маркиза писала: « Обвиняю себя в том, что отравила отца – лакей давал ему яд. Это я сделала, желая получить деньги.
Так же из-за денег я приказала одному негодяю отравить моих братьев, а сестру хотела отравить за то, что она укоряла меня за мой образ жизни. Одной из своих дочерей я дала яду – уж слишком она выросла».

Торговля «порошками наследства»
По дороге в Париж Дегре сам допросил маркизу, а так как этот молодец был весьма бесцеремонен в обращении с нею, то непривыкшая к подобным выходкам Мари-Мадлен рассказала ему весьма много любопытного. По её словам, в Бастилии, куда он угодил с подачи старого Дре де-Обрэя, повстречав там алхимика Экзели, Жан-Батист Годен-де-Сент-Круа загорелся идеей разбогатеть, торгуя ядами.
Его сокамерник рассказал ему про своего наставника, королевского алхимика, парижского аптекаря Христофора Глазера, и выйдя из тюрьмы, де-Сент-Круи разыскал его аптеку. Предав мэтру Христофору привет от его ученика Экзели, рассказал ему, при каких обстоятельствах они познакомились, и чего он собственно хочет. Условившись с мэтром об уроках алхимии, Годен-де-Сент-Круа снял квартиру в доме мадам Брюнет, что находился в тупичке возле площади Мобер. Устроив там настоящую алхимическую лабораторию, шевалье усердно принялся за учебу, совершенствуя свои познания, азы которого получил за год совместного сидения от сокамерника-итальянца.
Несмотря на то, что старания де-Сент-Круа увенчались успехом – он выучился готовить яды – на первых порах господин ротмистр предпочитал использовать снадобья, созданные более опытным в этом деле Христофором Глазером, сам же он выступал лишь в роли посредника, между мэтром и заказчиком.
С помощью произведений лаборатории аптекаря и самостоятельных усилий яды был пущен в ход, чтобы расчистить дорогу к должности господину Пенотье, с которым де-Сент-Круа познакомился через своего брата. Тогда же в доме мадам Брюнет и сложилась компания отравителей, которые за деньги стали травить людей, исполняя сделанные им заказы. Те, кому не терпелось избавиться, от зажившихся родственников знали куда обратиться – это даже не было большим секретом: среди сливок французского дворянства алхимические снадобья, приносившие столь желанные прибыли острословы прозвали «порошками наследства».
***
Между шевалье Сент-Круи и маркизой де-Бренвилье не могло быть никаких секретов.
Она была полностью в курсе дел своего возлюбленного и сама изъявила желание войти в его предприятие, намереваясь при помощи ядов получить в своё распоряжение деньги семейного клана и вместе с тем избавиться от той докучливой опеки, которой маркизу донимали её родственники. Прежде всего, решено было избавиться от отца, который мог снова отправить де-Сент-Круа в тюрьму.
К его убийству Мари-Мадлен готовилась очень тщательно – стал ласкова с Дре де-Обрэй, сделала вид, что во всем ему покорствует и угождает. Много ли надо строму отцу, чтобы поверив в раскаяние любимой доченьки расчувствоваться и всё ей простить? Радуя пожилого родителя, Мари-Мадлен вся отдалась делу благотворительности, часто посещая больных в госпитале «Отель Дие», где пользовали недужных бедняков. Она кормила их бисквитами и угощала вареньем, приправленными теми порошками, которыми снабжал её любовник. После этих угощений больные умирали с похожими симптомами, но медики не могли определить причин их гибели, списывая все на некую локальную эпидемию. Никто не обратил внимание на то, что мор в «Отель Дие» прекратился сразу же после того, как госпиталь перестала посещать маркиза с её дарами.
Уверившись в том, что все в порядке, Мари-Мадлен, используя слуг, внедренных в дом судьи, приказала давать ему яд мелкими порциями, от чего родитель стал прихварывать. Ну, а окончательно она с ним расправилась, оказавшись в лесном замке Омфон.
Теперь на пути между деньгами клана де-Обрэй и маркизой оставались лишь братья, к которым она подослала одного из людей, входивших в компанию, собранную де-Сент-Круа. Нанявшийся лакеем Жан Амелен, в доме де-Обрэй известный как Ла-Шоссе – помимо обещанной награды деньгами, этот отравитель уже получил своеобразный аванс, став любовником мадам маркизы. И надо заметить, что чары Мари-Мадлен, не смотря на годы и рождение пятерых детей, все ещё были столь сильны, что даже под пытками Амелен молчал о ней, хоть выдал всех остальных.
Остальное уже было более или менее известно: первая попытка отравления едва не погубила всю затею – Ла-Шоссе едва выкрутился из опасной ситуации. После этого случая, отравители, посовещавшись между собой, решили убить обоих братьев разом, не считаясь с тем, что могут пострадать посторонние люди. Такой случай подвернулся спустя три месяца, когда в первых числах апреля, братье де-Обре с большой компанией гостей выехали в свое поместье Вильнуа в Босе. Во время веселого обеда в замке был подан пирог с голубями, в приготовлении которого принимал участие и Ла-Шоссе имевший немалые познания в области кулинарии. Из десяти человек сидевших за столом семь человек отведавшие пирог, отравились, трое, не притронувшиеся к нему, не пострадали. Ни у кого, пожалуй кроме Манго де-Обрэй, обстоятельства этого происшествия не вызвали подозрений, но даже она свои подозрения оставила при себе, не имея веских доказательств.
***
Как считала маркиза, составителей ядов погубила тяга к совершенству – они пытались создать такие тонкие яды, которые убивали бы испаряясь, чтобы их не нужно было подсыпать, подливать или ещё как-либо подмешивать, что всегда было чревато разоблачением. Им хотелось пропитывать что-то несъедобное, вроде носового платка, чтобы действовали пары вещества. Получить эти ядовитые вещества они смогли, но, не имея опыта обращения с подобными коварными субстанциями, под их воздействие сами и попали.
Первым заболел и умер Христофор Глазер. Тем не менее, де-Сент-Круи продолжил возиться с ядовитыми растворами, оборудовав под лабораторию подвал в собственном доме на улице Бернардианцев: он распорядился перенести туда печь из аптеки Глазе и все необходимое с квартиры площади Мобер. Продолжив опыты он, так же как и его наставник «доигрался» и проболев некоторое время, умер, не сумев скрыть следов своей деятельности.

Дорога на бал к Воланду
Опасную преступницу везли в Париж со всяческими предосторожностями. Хитрый Дегре приказал одному из конвойных начать оказывать ей знаки внимания, и та, клюнув на эту удочку, попросила помочь ей – дать перо, чернил и бумагу. Получив то, что просила, маркиза написала письмо, некоему Тьериа – французскому дворянину, бежавшему от суда из пределов королевства и жившего в Маастрихе. Мадам умоляла ей помочь: « Их всего восемь человек – писала она – пятеро решительных людей с кинжалами и шпагами вполне с ними справятся».
Письмецо было доставлено «поклонником» по указанному адресу, а в ответ он принес записку Тьериа, в которой тот предлагал не убивать, а купить сторожей, посулив им 1000 пистолей. Предложение было сделано, и как знать, может быть мадам и удалось бы перекупить Дегре и его людей, но наличных ни у неё, ни у Тьериа не было, а вексель от них арестная команда принять отказалась.
После провала этой попытки маркизе уже не на что было надеяться – карета, в которой её везли, пересекла границы королевства. Возвращение на родину совсем не радовало мадам де-Бренвилье. Она впала в депрессию, несколько раз пыталась покончить с собой, глотая булавки, но, как говорится: «доброй свинье все впрок» - булавки не наделав ей вреда, выходили из маркизы естественным путем.
По повелению короля маркиза де-Бренвилье была предана верховному суду парижского парламента, представ пред которым она заявила:
- Половина моих знакомых, людней знатных, занимаются тем же, чем занималась я, и все они пойдут вслед за мной, если я решусь заговорить! Найденную в её бумагах исповедь, маркиза отвергла, сказав, что она написала её в припадке белой горячки.
Её и покойного алхимика де-Сен-Круа обвиняли в отравлении 90 человек. Она утверждала, что не виновна. Тогда судьи приказали пытать её, и, не выдержав боли, маркиза призналась в трех десятках отравлений, Таких признаний вполне хватило для того, чтобы красавицу-злодейку признали виновной «в многочисленных убийствах при помощи ядов». Суд парламента подтвердил смертный приговор королевского суда, внесенный ей заочно ещё за три года до того, и 16-го июля 1676 года, маркиза Мари-Мадлен де Бренвиль была публично обезглавлена.
***
История с отравлениями Мари-Мадлен де-Бренвилье столь широко известна, что долгое время само её имя, было нарицательным, обозначавшим коварную отравительницу. Все остальные участники дела об отравлениях давно уже забыты, и в лучшем случае их имена известны лишь немногим специалистам-историкам, а вот скандальная «популярность» маркизы пережила века.
Совсем не случайно она попала на страницы романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» - автор включил её в череду самых выдающихся негодяев, которые были приглашены на бал Воланда - именно её представляет Коровьев, шепча на ухо Маргарите: «Маркиза… отравила отца, двух братьев и двух сестер из-за наследства».
И надо признать, что компания для неё действительно была самая подходящая – на том балу Мари-Мадлен могла встретить многих своих знакомых и всласть повспоминать веселые денечки парижской жизни, когда они с таким успехом пускали в ход «порошок наследства».

Опубликовать в социальных сетях