UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Освалдс Зебрис "Тает снег на птичьей головке" Посвящается повестям Ф.М.Достоевского

Опубликовано 01.11.2020

ОСВАЛДС ЗЕБРИС

ТАЕТ СНЕГ НА ПТИЧЬЕЙ ГОЛОВКЕ
Посвящается «Подростку», «Неточке Незвановой», «Идиоту», «Бедным людям», «Двойнику» Федора Михайловича Достоевского
«Что мне за дело о том, что будет через тысячу лет с этим вашим человечеством, если мне за это, по вашему кодексу, ни любви, ни будущей жизни, ни признания за мной подвига? Нет-с, если так, то я самым преневежливым образом буду жить для себя, а там хоть бы все провалились! [..]
Моя идея — это стать Ротшильдом.»
Ф.М.Достоевский. «Подросток»
---
С виду девчушке было лет десять-двенадцать. Она всхлипывала, вперившись в белизну реки, дрожала. Было начало декабря, мороз уже сковал Неву, невдалеке от каменной лестницы в темные небеса пялился глаз полыньи. Я остановился, огляделся – никого.
– Вам же холодно! – вырвалось у меня, и, произнеся это, я немедленно осознал, как бессмыс-ленно звучит подобное обращение. С чем-то похожим на осуждение. Она умолкла, застыла, но не обернулась. Тогда что-то во мне взяло верх, и вместо того, чтобы следовать привычке, нет, точнее – идее – ни во что не ввязываться, я обратился к ней еще раз.
– Река замерзла, это так, но переходить ее небезопасно. В темноте можно поскользнуться, там – проруби.
Она напряглась, было заметно, как она пытается смирить дрожь, самой непослушной оказа-лась маленькая головка, ее трясло и слегка покачивало из стороны в сторону. Головку плотно обтягивал тонюсенький платок, такой, какие обычно носят по весне и ранней теплой осенью. Она молчала, молчал и я. Пришло в голову, что мы похожи на двух любовников – я нанес ей глубокую обиду, неблагородство мое было невыносимым, скорей это была даже подлость, она хлопнула дверью, убежала, и вот я настиг ее, чтобы удержать от самоубийства. Это вообще мне присуще – представлять себе, кем я в данный момент выгляжу, как говорят, – со стороны.
– Вас кто-то обидел? Вас разыскивают?
Огляделся вокруг, ища подтверждение своему предположению, но ни на набережной, ни выше – на улице – не было ни души. С поперечной улицы донесся грохот извозчичьей брички, звук резко угас, коней, верно, перепрягли в сани, поскольку снегопад принимался все сильнее. «Та-кой маленький и такой беспокойный земной шар,» – в тот же миг мне стало ясно, что я не оставлю эту девчушку. Уж не в такой день, как сегодня.
Возможно, я бы и не заметил ее, да наверняка не заметил бы, не случись со мной нынешним утром нечто совершенно необыкновенное. По утрам, после пробуждения, имею слабость какое-то время понежиться в постели. Недвижно обдумываю замыслы на предстоящий день, глубоко вдыхаю и выдыхаю, сосредоточиваюсь на своем дыхании и дневных делах. И на идее. Что-то вроде медитации. Так вот, этим промозглым утром, лежа со смеженными глазами и слушая свое дыхание, вдруг различил, что кто-то стучит в окно. И ощутил досаду. Поскольку потом, весь день напролет – и на лекциях, и у старого часовщика, то есть, у Девушкина, – ни о каких медитациях не может быть и речи. Один сплошной бег, без передышки, как в колесе. «От-стань,» – усилием мысли я пытался смирить стук. Но стук не прекращался, пришлось поднять-ся и, дрожа, направиться к окну по холодной комнате. Там, конечно, никого. Тусклый свет и снег. Однако, потом мелькнула какая-то тень, словно кто-то помахал мне внушительной ладо-нью, и по тонким гардинам пробежал след этого приветствия. Вместе с соседом – на редкость неприятным чиновником Андреем Голядкиным – мы делили двухкомнатную квартиру в третьем этаже, в доме, что принадлежал каким-то разорившимся князьям Сокольским. Поговаривали, что этот Голядкин перенес нервный срыв, однажды, служа в Москве, встретился лицом к лицу с таким же, как он, человеком и что этот Голядкин-младший оказался настолько омерзительным интриганом, что сумел выжить настоящего Голядкина со службы, из квартиры, и тот сбежал в Петербург. Ну, право же, какая-то фантастика.
Да, но стук в окно, тень. Поначалу мне пришло в голову, что это проделки Голядкина. Что это его «двойник» разыскал своего несчастного «хозяина» и продолжает допекать и здесь. Впро-чем, этого никак не могло быть, поскольку, во-первых, Голядкин уже неделю отсутствовал, пре-бывая в санатории, и должен был вернуться только завтра. А во-вторых, все-таки третий этаж. Когда отодвинул шторы, все стало ясно. Никаких загадочных ладоней или двойников Голядкина – робким нарушителем спокойствия оказалась маленькая глядевшая на меня птичка с черными глазками, на склоненную головку которой падали снежинки. Возможно, это Голядкин ее приру-чил, хотя он был слишком занят собой, чтобы кормить птиц. Мне показалось странным, что ма-ленькая серая пичуга не боялась меня, не улетала, а смотрела и чего-то ждала. Я не отрыва-ясь смотрел на птичку словно это был какой-то знак, единственная мысль, которая охватила меня, что это какое-то предвестие, какое-то особое, мне адресованное послание. «От кого? По-чему именно сейчас? Что это значит?» – вопросы толпились, толкая друг друга. Подумалось, что вестница проголодалась, но, когда вернулся с хлебными крошками, ее уже не было. «Веро-ятно, что-нибудь с отцом,» – прошептал я про себя и, несмотря на то, что поклялся порвать все связи с так называемыми своими, поспешил написать письмо. Оно получилось чрезмерно эмо-циональным, бессвязным и непоследовательным, матушка определенно решила бы, что оно написано в опьянении, и не ответила бы мне. Поэтому я незамедлительно изорвал письмо и обрывки выбросил на снег.
«Мне следует быть сильным, непреклонным, – уже позднее, вышагивая по университетским коридорам, втолковывал я себе. – Какая-то птичка не должна разрушить весь замысел. Идея превыше каких-то там знаков. Смешно». День шел своим чередом, и все это и в самом деле выглядело смешным. Да будь у меня кому рассказать об этом происшествии, мы могли бы по-смеяться от души. Однако теперь, когда поздним вечером, возвращаясь от пакостного Девуш-кина, я напрочь позабыл про птицу, вдруг эта девчушка. Серая головка, снежинки на нее опус-каются и исчезают. «Вот, – подумал я, – вот оно».
– Вам холодно, – повторил я, но уже значительно сочувственнее, нежнее. Приблизился к ней, затылок, скрытый платком, все так же дрожал, и холодный озноб пробрал и меня, – вдруг по-думалось, что у девочки может быть, нет лица. Или – она вовсе не девочка, а мерзкая старуха или переодетый мужик. Например, Девушкин. Остановился, а малышка, вероятно, ощутив мое приближение, все-таки наконец обернулась ко мне. Лицо у нее было, оно было… Да, я остол-бенел от такой красоты. В лице ее, освещенном лунным светом, отражались снежинки, белый лед Невы. Несколько локонов выбились из-под жалкого платка, она взглянула на меня, и этот взгляд, в котором боль смешалась с упрямой решимостью, в тот же миг захватил и пленил ме-ня. Мы молчали секунд пять, быть может, десять, похоже, она изучала меня и прикидывала, с кем придется иметь дело.
– Вам не стоит беспокоиться, я всего-навсего… – сказала она тихим, немного сдавленным го-лосом. Девочка была худенькой, но гораздо старше, чем мне показалось, пожалуй, лет шест-надцати.
– Вы замерзли, дрожите… вам бы… – я запнулся, не вполне понимая, что и в самом деле ей посоветовать. И вообще, этот задумчивый взгляд поверг меня в смущение, я уже не знал, не понимал, что мне говорить. Не выношу такие замешательства, обычно, начиная разговор, я все-гда, всегда заготавливаю несколько первых фраз. Это нетрудно – несколько незначительных фраз (минут), пока ты оцениваешь собеседника и ситуацию. А дальше все просто, можно ска-зать, почти предсказуемо. Но тут…
– Мне бы согреться, чаю и потом – спать, спать. Сама понимаю, я не дурочка. Но ситуация сложилась таким образом, что мне некуда идти. Больше некуда.
– Ах, вот как, но тогда… Быть может, я могу предложить вам… мой сосед в отъезде, могу предложить постельное белье, то есть кровать, да и чай найдется, только…
Пока я запинался и, скорее всего, еще и краснел, она смотрела на меня молча, а потом заулы-балась. – Вам не стоит беспокоиться, – повторила она. – Вижу, вы меня не обидите. Но что скажет хозяин, если узнает, что у вас ночевала чужая девушка?
– Александр Петрович? – глуповато переспросил я, будто она могла знать Александра Петро-вича. – То есть, я имею в виду, князь Сокольский. Ну, видите ли, если он узнает все, так ска-зать, обстоятельства этой истории, то, по моему разумению, он скажет… что мы действовали… соответственно. Достойно. К тому же, почему чужая? Вы могли бы быть кузиной, моей кузиной, которая…
Она звонко засмеялась, по-прежнему в задумчивости глядя на меня. Было непросто удержать, выдержать этот взгляд, ибо, знаете ли, этот не был такой легкомысленный (поверхностный?) взгляд вполглаза, когда человек оглядывает другого, мол, и кто же ты такой на самом деле, незнакомец? Нет, это взгляд был весом в тонну. Обладатель такого взгляда взвешивает многие за и против и почти что вглядывается в будущее, чтобы предвосхитить, что ему принесет этот человек и эта встреча. Он был как толстое покрывало, под которым ты, закутанный с головой, постепенно начинаешь задыхаться.
– Я последую за вами, но с одним условием, – ее голос звучал строго. В нем не было ни наме-ка на заискивание или слезы, что можно было бы ожидать от только что спасенной самоубий-цы. – Через день-два мы с вами расстанемся, и вы не будете пытаться удержать меня, не бу-дете искать меня, следовать за мною.
Позднее, вечером, когда Неточка уже уснула в моей кровати, а я нервозно вышагивал по ком-нате, не в силах решиться, лечь ли прямо здесь на полу или все-таки забраться в кровать Го-лядкина, мне припомнилась утренняя гостья. За окном чернела ночь, на узком подоконнике ни-каких птиц, и меня стала одолевать навязчивая мысль, что это особое послание именно мне. «Да, верно, так и было задумано, что ее встречу именно я и приглашу переночевать,» – гадал я. «Значит, все, что с нею приключилось ранее, направляло ее к сегодняшнему вечеру.» Неточ-ка лежала тихо, будто и не уснула вовсе, а просто долго хранила молчание. А то, что вся эта ситуация нелепым образом наносит удар моей идее, просто стирая ее в порошок, открылось куда позднее – на следующее утро.
– Знаешь, вчера утром в мое окно постучала птица, – выпалил я, как только заметил, что Не-точка проснулась. От всенощного сидения все тело затекло, ужасно хотелось чаю и поесть.
– Да? – она громко зевнула. Я смутился, вспомнив, что матушка мне обычно указывала, что «звучно зевать» нехорошо, что так призывают нечистого.
– И он, этот скворчок, был такого же цвета, как твой платочек. Неточка, я думаю, он предупре-ждал меня о нашей невероятной встрече.
– Как это – предупреждал?
– Ну, знаешь ли! Такое часто не случается, чтобы в зимнюю стужу именно в твое окно постучит-ся птичка, и в тот же самый вечер ты встретишь девушку, готовую броситься в Неву, и ты…
– Не собиралась я бросаться ни в какую Неву! – она порывисто вскочила, кажется, слегка оби-женно, что, впрочем, постаралась не выказывать явно.
Ощутил, что неотвратимо краснею, со мною такое часто случается, порой меня даже спраши-вают: «А что это вы зарделись, Аркадий Макарович?» Неточка, к счастью, ничего такого не спросила, просто отвернулась и встала у окна. Между прочим, у того самого, в которое стучала птичка.
– Нет, конечно, прости… простите, я только… Я представил все события в такой последовательности, чтобы вы поняли: тут все-таки есть известная закономерность – эта птичка, потом вечер, ваша голова в тонком сером платке, она слегка дрожит, и на нее падает снег, и он мгновенно тает. Совсем как…
Понимая, что основательно запутался, и вслушавшись в свои слова, я увидел яснее ясного, насколько нелепой выглядит эта идея о связи птицы и Неточки. Однако, она увидела все это в ином свете.
– Вот как? В самом деле… действительно, теперь я начинаю понимать. Возможно, вы правы, просто не понимаете всей полноты этой правды. Не видите картину целиком, – она поверну-лась ко мне, темные глаза Неточки сияли, она выглядела взволнованной и необычайно возвы-шенной.
– С другой стороны… – начал, было, я снова, но продолжить не смог, Неточка приложила па-лец к губам, и этот жест, ее открытый, прямой взгляд, чуть склоненный лобик буквально пове-лели мне умолкнуть.
В тот день, разумеется, я не пошел ни в университет, ни на работу к Девушкину. Около одинна-дцати, когда домой вернулся мой сосед по квартире, мы с Неточкой отправились на прогулку. Город в то утро был светел и бел. Снег еще был свежим, его еще не коснулась городская грязь, стало холоднее. Мы шли вдоль реки, вдоль каменной лестницы, но, не останавливаясь, мино-вали место, где вчера стояла Неточка, словно не заметили его. Она мне много рассказывала о себе, это была горестная история – ее матушка умерла много лет назад, все это время она жи-ла с батюшкой в невероятной нищете, и вот – осталась одна. – Он уже давно несчастен, он ху-дожник и уверен, что его искусство для будущего, не для сегодняшнего дня. Он не выдержал и… был вынужден уехать, – она объясняла причины исчезновения своего батюшки, который на самом деле оказался ее отчимом.
– Значит, он сбежал? Оставив тебя совсем одну? – я остановился и изобразил негодование, впрочем, мне настолько хорошо известны подобные истории, что я почувствовал, как меня охватывает скука. Петербург и Москва были полны такими Неточками и их младшими братца-ми, родители которых почему-то рано умирали, нередко пропадали, а порою забывали о своих так называемых потомках, как только стихали родовые боли и прочая суета. И в свете всего этого мне показалось, что тут-то как раз моя идея и может сгодиться.
– Знаешь ли, у меня есть идея… – я нарочно мялся, ожидая от нее поддержки, но Неточка упрямо молчала и продолжала идти, глядя на заснеженную улицу, с интересом рассматривая идущих навстречу, будто впервые оказалась в городе.
– Да, если кратко, так: по природе своей, как говорится, человек всецело самодостаточен, по-нимаешь, это полностью готовое и совершенное создание, ему вполне достаточно самого себя и никакое там общество ему не нужно, – хотя я был гораздо выше нее, мне пришлось приба-вить шагу, что поравняться с ней. Меня даже в пот бросило. – Все это никчемно и только уро-дует личность человека.
Мы добрались до рыночной площади, когда Неточка вдруг остановилась и посмотрела мне в глаза – показалось, что она восхищается мною, поскольку я, возможно, оказался первым, кто открыл ей свою идею, первым, кто говорит с нею о таких вещах (на такие темы). Понятно, что я заблуждался, причем глубоко и во многом.
– Это может показаться похожим на какое-то, даже не знаю, как сказать, отрицание социальных связей, не так ли? Но идея моя взросла…она развивалась в этом направлении, поскольку я сам, как говорят, на собственной шкуре проверил, каким волшебным блаженством одаряет со-блюдение дистанции. Везде и во всем.
Мы стояли, не входя на рынок, мимо, тяжело ступая, проходили какие-то люди в пальто, слы-шались голоса, скрипели колеса повозок и полозья саней, и кучер рявкнул, чтобы я убирался с дороги. Дивный, красочный пейзаж. Живая картина.
– А может быть, вы просто не нравитесь людями и потому они вам не нравятся?
– Нет-нет, что ты… ни в коем случае! Речь совсем не о том – нравятся или не нравятся, я гово-рю о ясности мысли, о будничной независимости, о свободном и сильном духе, который никто не в силах подчинить, подавить, понимаешь? В делах житейских. Этот случай с твоим батюш-кой, он…
– С моим отчимом.
– Да, с отчимом. Он показывает, что человек взаправду стремится к этой индивидуальной от-деленности, что реализовать свой талант человек может только в одиночку, а не в толпе. Иначе он не был бы способен… – я запнулся. Неточка молчала, а я снова будто против своей воли, лишь бы заполнить неловкую паузу, глуповато добавил: – Речь о созревшем, осознанном та-ланте, о таком его проявлении, которое в конце концов принесет пользу другим.
– Все это глупости! – ее улыбка истаяла. Неточка смотрела мне прямо в глаза почти что с вы-зовом. – Никакая это не идея, а обычное оправдание тому, что тебя не любят.
Когда я нехотя, невольно припоминаю этот разговор, нашу «картину», самое неприятное в ней отнюдь не моя зардевшаяся физиономия, сбившееся дыхание, нерешительность или разобла-чающий взор Неточки, а мгновение, в которое я осознал, что она, возможно, права. И изумле-ние способностью этой сиротки, которую я только что спас от смерти от холода или в реке, безжалостно, невыносимо остро нанести укол в тот человеческий орган, который незримо раз-дувается от собственной гордости.
– Ты таким образом защищаешься, вот и все, – она повернулась и зашагала. Какое-то время мне пришлось хранить молчание, дабы не случилось так, что я скажу что-то вызывающее смех. Прийти в себя. Разобраться. Все, на что я был способен, это переспросить ее: – Значит, ты не согласна с тем, что человек – это индивидуальность, личность и сам себе творец?
– Не согласна, – отрезала Неточка и почему-то насупилась. Скорее всего, именно в этот мо-мент она вспомнила о предложении генерала Ахмакова, на которое ей предстояло ответить уже сегодня, спустя несколько часов. Тогда я ничего не знал о предложении, а теперь уже могу вы-сказаться определенно: я забылся, с головой погрузился в какой-то сон, вокруг меня люди, ко-торых люблю, сегодня ясное утро и я знаю, что весь этот день без остатка я могу посвятить се-бе. Я свободен. И тут примерно в три часа набежали тучи и бац – я вспомнил, что в пять меня ожидает кредитор. Да, и если батюшка приехал в город, тоже нужно будет повидаться.
– Но почему, почему? – я продолжал донимать ее, полагая, что она насупилась потому, что хотела показаться умнее, а теперь не знает, что сказать.
– Подели эти свои таланты, спрячь каждый из них в свою пещеру и увидишь, как человечество исчезнет за несколько десятилетий, – она бросила, выдавила эти слова, словно они уже давно угнетали, мучили ее, и прибавила шагу. – Люди – как муравьи, им нужно сотрудничать, – Неточ-ка продолжала провозглашать громким голосом, люди в пальто оглядывались. – Поэтому цен-ность любого отдельно взятого человека ниже, чем те узы, которые объединяют людей и помо-гают им выжить.
Она остановилась, тяжело дыша, и посмотрела мне в глаза. – Скажи мне, кому нужен Бах, ко-торый сидит в своей пещере и божественно музицирует? Разве что – звездам? – Неточка взгля-нула в серые небеса, было около трех пополудни.
– Прекрасно. И у тебя есть идея, – засмеялся я, и мы продолжили прогулку уже спокойнее. Картина рассыпалась, в нее уже нельзя было вернуться.
– Вдобавок ко всему, вы же спасли меня, Аркадий Макарович. Разве это не узы? – засмеялась и Неточка. Через минуту мы достигли поворота на Аптекарскую и она вдруг стала прощаться.
– И у меня узы. Мне сделали предложение, и… – отведя взгляд, она как-то замялась в тени овального павильона рынка, – это утро и прогулка меня как-то убедили, что я должна его при-нять. Принять. Ваше видение с птичкой… она ведь вполне могла возвещать обо мне. И я тоже стучу в окно, и сегодня мне откроют. Впорхну в теплую комнатку, Аркадий Макарович, в свою комнатку.
– Но птица… она же улетела, исчезла, – бездарно бормотал я, не было в мире таких сил или, там, энергий, которые могли бы вдохнуть в меня хоть какую-то связную мысль, чтобы задер-жать Неточку.
– Ну да, тогда я пойду, а вы не грустите. С вами же остается идея.
Ночью снова пошел снег. Я пялился в темные небеса и не думал ни о птичке, ни о Неточке, а только о снеге, который таял на тротуарах, мостах, крышах и шляпах редких припозднившихся прохожих. Он падал белыми хлопьями, весомо, ощутимо, исчезая на глазах.

Перевел с латышского Юрий Касянич

Опубликовать в социальных сетях