UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Открытие журнала 2019 года - хорватский писатель Миленко Ергович

Опубликовано 26.01.2020

Из всех авторов «хорватского» номера «ИЛ» Миленко Ергович - самый многомерный. Если начинать разговор о нём с какого-то одного ключевого слова (обычно это бывает продуктивно, - но именно начинать, то есть оттолкнуться и идти дальше), то это должно быть слово «многомерность» / «объёмность» / «стереоскопия». Может быть, ещё «фрактальность», если я это правильно называю – имея в виду что-то вроде того, что внутри любого произвольно взятого, сколь угодно мелкого фрагмента некоторого изображения всё помещается изображение в целом (у Ерговича, впрочем, хитрее: у него внутри помещается другое изображение, резко меняющее перспективы «первого», вмещающего). Именно таково смысловое построение его текстов – особенная техника многожизния, требующая от читателя, между прочим, особенной же оптической настройки – выработки умения удерживать всё это «матрёшкообразное» многожизние в пределах одного взгляда, не теряя нити повествования. Скажем, если взять два его больших текста, доступных русскому читателю (увы, я не читаю по-хорватски), написанных в разное время – роман «Gloria in excelsis» и главы из романа «Вилимовски», - да, они во многом разные, но в них узнаётся один тип структурирования реальности (с большей полнотой осуществлённый в «Глории»).

Очень похоже на то, что Ергович - один из самых интересных работающих сегодня европейских авторов, - из тех, кто расширяет и усложняет видение мира и человека. Даёт ему новые действенные инструменты. Такое мало кто делает – не только сегодня, а вообще.

Самое интересное и важное в нём – не то, что он сообщает читателям, не принадлежащим к хорватской культуре и мало что о ней знающим, много нового, разного и интересного о своём народе. Хотя да, сообщает он очень много: в его вышедший в прошлом году по-русски роман «Gloria in excelsis» - при том, что формально он посвящён небольшому отрезку времени конца Второй мировой на Балканах (и некоторым совершенно незаметным в мировом масштабе событиям в одном хорватском католическом монастыре XVIII века) – умещается, плотно упакованная, целая энциклопедия балканской жизни - и не только хорватской, но и боснийской; Ергович босниец по рождению, родился в Сараеве, поэтому то, что связано с Сараевым и Боснией, он явно чувствует частью собственной большой биографии – той, что включает в себя и историю с географией тоже).

Эту жизнь Ергович показывает на разных её уровнях сразу – начиная от бытового, предметного, чувственного (и тут он исключительно подробен – хоть этнографическое исследование проводи на этом материале, тут у него – медленный вниматенльный взгляд, тщательно ощупывающий предметы). Далее – через уровень психологический и антропологический – он добирается и до мифологического (местные верования и суеверия, плоды локального воображения, сообщающие реализму Ерговича то самое магическое измерение, за которые заносчивое сознание обитателей культурных «центров» - того, что мнит себя таковыми – ценит экзотическую литературу окраин). В случае «Вилимовского» – охват более скромный, точнее сказать – более концентрированный: там – в отдельных судьбах и очень локальных, казалось бы, ситуациях - дан срез европейской жизни – скажем, окраинно-европейской – в предпоследний год перед Второй мировой, на краю катастрофы, сползания в эту катастрофу, которая, в сущности, уже началась.

(«Вилимовски» - роман таинственный, роман-метафора о неосуществившихся возможностях европейской истории, возможностях несползания в ту самую неотменимую катастрофу - не то чтобы о них как таковых, но, скорее, о тех точках, в которых они чувствуются. Роман, не переводимый на рациональный язык без остатка.)

Кстати, война, человек в катастрофе – это его органичная тема, можно сказать, глубоко личная: Ергович пережил страшную югославскую войну – так и хочется сказать, бойню – девяностых, и не может не понимать, что корни её – по меньшей мере в Первой мировой войне (это – её продолжение), но на самом деле – гораздо глубже и уходят в самую толщу европейской истории, достигая по меньшей мере до турецкого завоевания. И это тем ещё более для него важно, что он родился в Сараеве – в городе, который, как пишет в предисловии к переводам двух рассказов из его книги «Мама Леоне» Елена Солодовникова, стал «символом той войны и незаживающей раной в сердце Ерговича», а наиболее известной его книгой, которая чаще всего переиздавалась, стал, по словам Солодовниковой, сборник рассказов «Сараевское Мальборо» - «о страшной войне и судьбе» Сараева.

Вот он и пишет о других войнах, чтобы понять эту, единственную, которая сломала – и уничтожила - множество жизней его современников, после которой его мир навсегда перестал быть прежним. Его тема (ну, одна из ведущих его тем) – физиология, антропология, психология катастрофы, её мистика и механика.

Но значение делаемого им выходит далеко за рамки этнографического описания и знакомства иноземцев с балканской экзотикой – как, впрочем, и художественного изживания личных проблем и травм его поколения.

Самое главное – как всегда, общечеловеческое: то, что он, по моему разумению, добавляет и в хорватскую, и в общеевропейскую культурную копилку: это особенная структура  повествования, особенный его способ - способ распределения повествовательного времени, позволяющий разместить огромные массивы биографического и исторического времени на физически ограниченном (нередко – довольно жёстко ограниченном) текстовом пространстве. И даже – на текстовом пространстве-времени: вспомним, что в «Глории…» одна из трёх основных тематических линий  занимает всего час с небольшим – расписанный по минутам. Это – время, которое провели в бомбоубежище под Земледельческой кассой люди, которым предстояло погибнуть от бомбы, сброшенной на них героем другой тематической линии. И в это время успевают вместиться ВСЕ их жизни, включая многое из того, что с этими жизнями связано.

При том, что может показаться внешнему невнимательному взгляду спутанностью сюжетных траекторий (да, они в самом деле тесно друг с другом переплетены), торчанием сюжетных нитей в разные стороны, - всё у него тщательно продумано, выстроено и ничто не случайно (что при таком обилии деталей, кажется, неимоверно трудно. Но Ергович как-то умудряется удерживать [динамическое] равновесие.

(Само название его романа, «Gloria in Excelsis» (Deo – Богу, разумеется) навело меня на мысль о том, что, может быть, всё рассказанное увидено и услышано глазами Бога, Который видит, слышит и сохраняет всё. Это, помимо всего прочего, попытка реконструкции Его точки зрения. – Можно было бы поддаться соблазну сказать, что он – с его подробным вещным видением - кинематографичен, - но это особенный кинематограф: внутренний. Камера, установленная в каждом из его персонажей, повёрнута внутрь.)

Вообще, настоящий его герой, настоящий объект его внимания – время, то, как оно течёт через его персонажей.

Если говорить коротко, Ергович занимается микроструктурами большого исторического процесса. То есть – да, Большой Историей, но на уровне её мелких и мельчайших структур, клеток её тела (поражённых различными болезнями – но он не судья, не обличитель, не диагност и уж тем более не моралист, он сложнее. Он видит – и нам показывает – как зло, - дорастающее до далеко идущих исторических последствий - прорастает в людях как их внутренняя правда. Не потому, что они «плохие», а потому, что – слабые, слепые, вовлечённые в свои обстоятельства и мало что видящие за ними…). Он занимается историей на уровне преображаемой и разрушаемой ею повседневности.

Опубликовать в социальных сетях