UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Парадоксы перевода: писатель Сергей Морейно о неожиданных ловушках в стихах

Опубликовано 16.10.2018

Сергей Морейно

 

ES STREUT, WIE BRONZESTAUB…

 

Задача этого текста – показать, что в переводах русской поэзии первой половины прошлого века на немецкий язык до сих пор встречаются грубые систематические ошибки, вызванные недостаточностью или полным отсутствием предварительного анализа оригинального текста. О возможных причинах этого (классовая конспирологичность русского языка или эффект Синей бороды в случае немецкого коллективного сознания) я надеюсь поговорить позже. Сейчас – ровно одно стихотворение, взятое из 1-го тома 3-томного издания Бориса Пастернака [Boris Pasternak: MeineSchwesterdasLeben. Werkausgabe Band 1. Gedichte, Erzählungen, Briefe, herausgegeben von Christine Fischer. Fischer Klassik 2015, ISBN 978-3-596-95018-8] в переводе Кристине Фишер.

 

                    Es streut, wie Bronzestaub die Schwärze,

                    Der Garten Käfer aus im Traum.

                    Schon hängen dort mit mir und Kerze

                    Die Welten aufgeblüht im Baum.

                              

                    Wie in noch unerhörten Glauben

                    Geh ich hinüber in die Nacht,

                    Zur grauen Pappel, deren Haube

                    Den Mondessaum kaum sichtbar macht,

                              

                    Zum Teich, sich heimlich offenbarend,

                    Zum Apfelhain, dem leisen Meer,

                    Zum pfahlgestützt erbauten Garten:

                    Er trägt den Himmel vor sich her.

1             Как бронзовой золой жаровень,

2             Жуками сыплет сонный сад.

3             Со мной, с моей свечою вровень

4             Миры расцветшие висят.

               

5             И, как в неслыханную веру,

6             Я в эту ночь перехожу,

7             Где тополь обветшало-серый

8             Завесил лунную межу.

 

9             Где пруд – как явленная тайна,

10           Где шепчет яблони прибой,

11           Где сад висит постройкой свайной

12           И держит небо пред собой.

 

Мне кажется, что от переводчика – несмотря на многолетние занятия Пастернаком и Ахматовой – ускользает сюжетообразующая страсть Пастернака к пространственным построениям в лирических текстах, которой он, впрочем, никогда не скрывал: Я б разбивал стихи, как сад… Хотя, быть может, и не ускользает – я не читал сопроводительных текстов Кристине Фишер, – а просто не(до)воплощается в переводе.

Итак.

 С правой стороны звукопись и разбросанные жуками-угольками по саду текста тонально-метафорические вспышки обнажают строгий свайный каркас прямого подстрочника:

 

                               Wie bronzefarbene Asche ein Kohlebecken,

                               streut der schlummernde Garten Käfer.

                               Mit mir, mit meiner Kerze in gleicher Höhe

                               Hängen erblühte Welten.

                              

                               Und, wie zum unglaublichen Glauben,

                               trete ich in diese Nacht über, dorthin,

                               wo die verwittert-graue Pappel

                               den Mondrain verhängt hat.

                              

                               Wo der Teich ist – wie erschienenes Geheimnis,

                               wo die Brandung des Apfelbaums flüstert,

                               wo der Garten wie ein Pfahlbau hängt

                               und den Himmel vor sich hält.

 

Без особых усилий просматривается – прежде всего прослушивается – следующая схема: хаос (1–2), определение нулевого уровня (3), отождествление на этом уровне всего со всем (4); момент истины [Откровение] (5–6); затихающее описание того, что остается позади, своего рода вербальная кода (7–12).

С левой стороны имеем: греза наяву (1–2), неожиданное соседство (3–4); переход в новое состояние (5–6), новое соседство (7–11); восхищение этим соседством (12).

Как видим, перевод не только «не о том», но и вообще лишен типичного для Пастернака всевозвышающего и одновременно всеустанавливающего взрыва (при этом, по обыкновению, достаточно хорошо подготовленного). Напротив, текст Фишер – это регулярная пейзажная зарисовка в движении, пусть даже до некоторой степени метафизическом, с элементами рефлексии (удивление/восхищение) в последней строке.

Замечу, что плавная растушевка кульминации свойственна не одному Пастернаку. Наиболее известные примеры интонаций, изолирующих несколько последующих строк, принадлежат (а кто бы сомневался?) Пушкину:

 

                               Скользя по утреннему снегу,

                               Друг милый, предадимся бегу

                               Нетерпеливого коня

                               И навестим поля пустые,

                               Леса, недавно столь густые,

                               И берег, милый для меня.

 

Сам Пастернак, увлекаясь и теряя контроль над потоком текста, создавал строки, с легкостью изолирующие всё последующее:

 

                               Мело, мело по всей земле

                               Во все пределы.

 

 

Если хоть однажды почувствуешь силу этих строк, из окантовывающей виньетки становящихся «началом конца», поймешь – никакая свеча, даже на столе в доме, гореть не может. Не только пламя, но и весь дом будет снесен первым же метельным порывом. Я думаю, именно оттого – вследствие когнитивного микродиссонанса – это стихотворение из «Доктора Живаго» способно вызывать легкое раздражение еще на уровне вкусовых ощущений. Конечно же, Пастернак пытается приподнять эту роняемую ветром свечу и противопоставить ее (перпендикулярно) мировому «метению», вводя дополнительные конструкции (Скрещенья рук, скрещенья ног,/ Судьбы скрещенья), но делает это не слишком убедительно – все равно что-нибудь (пара башмачков) неизбежно падает на пол, – и даже запоздалое призвание Deus ex machina (Вздымал, как ангел, два крыла/ Крестообразно) ему не помогает.

Несколько лет спустя (1958) обнаружится, что у этой якобы неудачи (в еще большей степени, нежели явные удачи, обнажающий «почву и судьбу»!), была объемная, пространственная причина, выражаемая ничем не сдерживаемым крещендо:

 

                               За поворотом, в глубине

                               Лесного лога,

                               Готово будущее мне

                               Верней залога.

                              

                               Его уже не втянешь в спор 

                               И не заластишь.

                               Оно распахнуто, как бор,

                               Все вглубь, все настежь.

 

Динамичный полет, свободное плавание в море бронзовых жуков и дельфиньи прыжки сквозь ночное кольцо неслыханной веры более, увы (к счастью?), невозможны. Еще через десять лет об этом – понятнее, но и прозаичнее – скажет Арсений Тарковский: «Потому что земное земному/ На земле полагает предел».

 

 

 

 

 

Опубликовать в социальных сетях