UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Писатель и историк Валерий Ярхо: Судьба "королевской копии" (о парадоксах истории)

Опубликовано 13.11.2019

Судьба «королевской копии»

Удивительная схожесть

О странной игре природы, в результате которой мадам Элеонора де-Марсельи, супруга  землевладельца из окрестностей Нанта, родилась на свет как две капли воды похожей на австрийскую кронпринцессу Марию-Антуаннетту, до поры до времени никто из её близких и знакомых даже не подозревал.  Только когда кронпринцессу просватали за французского дофина Людовика, и она прибыла в Париж, где состоялась пышная свадьба, о необыкновенной схожести этих двух дам стало известно в Нанте. Те нантские дворяне, кто удостоился счастья видеть молодую дофину во время свадебных торжеств начавшихся 16-го мая 1770-го года, единодушно божились в том, что мадам Элеонора просто-таки точная её копия.

Вскоре в подтверждение их слов в Нант подоспел свежий номер журнала «Галантный Меркурий», раздел светской хроники которого был полностью посвящен описаниям парижских праздников, нарядов невесты, жениха и гостей. Там же был помещен портрет дофины, и хоть по этой гравюре судить об оригинале было сложно, но, вне всякого сомнения, общая похожесть маркизы де-Марсельи и Марии-Антуаннетты просматривалась совершенно отчетливо.

Убедившись в том, что люди не врут, мадам захотела узнать точнее  - насколько все же она похожа на супругу наследника престола – и по её просьбе  маркиз выписал из Парижа несколько гравюр, сделанных по портретам дофины, благо что к тому моменту сделано их было немало. Когда гравюры доставили из Парижа в сельский замок де-Мерсельи, последние сомнения отпали: две женщины столь разного происхождения, жившие на громадном расстоянии друг от друга, были действительно необычайно похожи.

Пораженная этим открытием не менее остальных, мадам маркиза из простого женского любопытства попыталась добиться как можно более полного сходства с дофиной. Она проводила в своей туалетной комнате целые дни напролет, сверяя с гравюрам отражавшуюся в зеркалах натуру, и благодаря ухищрениям парфюмеров, личного кауфера, портных и белошвеек, её природная схожесть с супругой наследника  приблизилась практически к идеалу.

Супруг был восхищен подобным достижением, однако его восторгов мадам Элеоноре  было явно недостаточно, и предвкушая знатную потеху, она решила явиться «Марией-Антуанеттой» на одном из балов, устраиваемых нантским дворянством. Появление четы супругов де-Марсильи в бальной зале произвело фурор в местном высшем обществе -  бешеный успех, которым пользовалась мадам Элеонора, совершенно вскружил ей голову, и она всерьез увлеклась этой игрой.

Точнее  начавшись как игра, копирование Марии-Антуанетты во всякой мелочи стала стилем жизни маркизы, а лучшим комплиментом для неё было подчеркивание деталей сходства, касалось ли это внешности, прически или костюма.

Усилия маркизы

Для того чтобы быть «комильфо», ей приходилось бдительно следить за всеми новинками парижских мод, а главное постоянно собирать сведения о вкусах и привычках собственного кумира, подробностях частной жизни дофины. Пришлось  кроме «Галантного Меркурия», выписывать из Парижа ещё и «Galerie des modes et costumes francais» и «Cabinet des modes ou les modes nouvelles», где среди описания последних новинок мод, выкроек и моделей, мелькали заметки с описаниями столичной светской жизни, приключений знатных дам и кавалеров, каких-то знаменательных событий. Из этих изданий маркиза выцеживала сведения о той, которой грезила наяву, и узнав что-нибудь новенькое, тут же перенимала её привычки, не исключая самых экстравагантных.

Так, например «австриячка», как прозвали Марию-Антуанетту во Франции, всех придворных шокировала своею какой-то ненормальной для французов той поры чистоплотностью.  Австрийскую кронпринцессу воспитали в немецкой традиции чистюлей и аккуратисткой. Приехав во Францию, она никак не могла примириться с тем, что французские аристократы частые водные процедуры считали вредными, а вонь немытых тел перебивали ароматическими притираниями и духами. Галантные придворные кавалеры, садясь за карты во время дворцовых приемов, требовали у лакеев блюдца, чтобы давить пойманных на себе вшей, а дамы прятали в высоких прическах медовые ловушки для насекомых, которыми кишели их парики и шиньоны. Покорно подчиняясь всем правилам французского придворного этикета, пересилить привычку к чистоте Мария-Антуаннетта не пожелала, и наперекор обычаям французского двора ежедневно принимала ванну с душистыми травами, используя для растирания тела полотняный мешочек с отрубями. Мало того! Она и от придворных стало требовать того же, и слуг понуждала мыться.

До ушей мадам Элеоноры рассказ об этой «странной привычке» Марии-Антуаннетты дошел как анекдот, рассказанный каким-то заезжим парижским щеголем, желавшим произвести впечатление «столичной штучки» в одном из нантских салонов. В оправдание юной дофины тот же рассказчик утверждал, что она лишь жертва ужасных обычаев своей родины, поразив общество цитированием письма своего приятеля, посетившего Вену, как о курьезе сообщавшего своему адресату о диковинной привычке венцев, которые – вы только себе вообразите господа – каждый вечер перед сном мыли ноги!  Слушатели ахали пораженные странностями иноземцев, а мадам Элеонора вычленила из этого потока сведений главное, и пересилив себя, так же стала ежедневную мыться в ванне с травами и завела мешочек с отрубями для растирания.

Повышение ставок в игре

Новый этап игры «в Марию-Антуанетту» начался в 1774-м году, когда  король Людовик Пятнадцатый умер, и та, которой буквально поклонялась мадам Элеонора, по праву наследования обратилась в супругу короля и сама стала королевой Франции, отчего увлечения мадам маркизы приобрели ещё большую пикантность.

В этой ситуации тяжелее всего приходилось мужу мадам Элеоноры – вокруг супруги роем кружились поклонники, желавшие приволокнуться за «местной королевой», так что ему приходилось все время держать ухо востро. С прихотями своей собственной «королевы» он вполне смирился, и только в одном решительно ей отказывал: ни за что не соглашался ехать с нею в Париж, где мадам Элеоноре так же хотелось «блеснуть», а если получиться, так познакомиться и с самой королевой.

Одно дело всякие «осторожные догадки» и салонные разговорчики в Нанте, и совсем другое, появление в Париже под руку с двойником правящей королевы! О них могли подумать, черт знает что, а главное эти придворные сплетники уж конечно бы взялись за них, и те же суждения, что в Нанте придавали шарма, в Париже могли бы привести к непредсказуемым последствиям. Благоразумный мсье де-Марсельи почел за лучшее вести жизнь обычного сельского сеньора, разнообразя её выездами в Нант, где, как уже говорилось, мадам Элеонора неизменно производила в дворянском обществе эффект праздничного фейерверка в ночном небе.

Однако это была довольно опасная игра! Молодая королева шокировала подданных своими поступками, о которых судачили во всех парижских салонах, а оттуда слухи о придворной жизни, обраставшие разными «подробностями» и суждениями, расползались по провинции. В вину королеве ставили её нежелание следовать этикету, под тяжким диктатом которого прошли первые годы жизни при французском дворе.  

Её величество захотела жить «как простые смертные»: не обедать публично, не появляться на продолжительных церемониальных выходах, облаченной в тяжелые, шитые золотом платья, не делая того, «что положено», но неприятно ей.

Вокруг Марии-Антуаннетты сложился кружок друзей, главными фигурами в котором были герцогиня де-Ломбаль и супруга Жюля де-Полиньяка – они ввели в число приближенных королевы своих близких знакомых и родственников. Теперь, вместо больших балов королева устраивала дружеские вечеринки, на которых вела себя свободно, танцевала и развлекалась наравне со всеми. Своею компанией, без свиты, они совершали длительные прогулки верхом, ставили на придворной сцене забавные комедии, в которых играла и королева.

Во дворе своего любимого дворца «Трианон» она устраивала «пастушьи праздники» появляясь там одетая крестьянкой, угощая своего мужа–короля стаканом парного молока. На эти праздники в «Трианон» приглашались не достаточно знатные дамы, из окрестных поместий – их звали повеселиться, как соседок. В придворную компанию вошла даже личная модистка Марии-Антуанетты, а окончательно королева всех шокировала, отправившись вместе с герцогиней Люинь в «Оперу» не в королевской карете, а в простом фиакре! Ну, куда дальше-то! Просто демократка какая-то, а не королева!

Узнав о том, что королева любит заниматься садоводством и сама возится с растениями в личном цветнике известном под названием «маленький Трианон», маркиза де-Марсельи сделалась заядлой цветоводкой, разбив своем саду клумбы не хуже версальских. Пожалуй единственное, в мадам Элеонора не могла следовать Марии-Антуанетте в полной мере, был аромат особого сорта духов, созданных личным парфюмером королевы в память об ароматах «маленького Трианона». Личного парфюмера у маркизы не было, а купить «маленький Трианон» нельзя было ни за какие деньги – только один флакончик приготовлялся  для её величества, когда в этом назревала потребность.

Знамя вандейской шуанов

Такое течение жизни не только в замке Марсельи, но и во всём французском королевстве закончилось в 1789-м году, когда во Франции разразилась революция. Разные партии революционеров и их противники, сцепились в яростной схватке, не щадя друг друга. Времена настали смутные и кровавые.

Эмигрировавшие аристократы сформировали армию, стоявшую на берегах Рейна, и всячески старались втянуть в войну против революционного режима соседние монархии, уверяя, что «революционная зараза» может перекинуться и на сопредельные территории.  Внутри самой Франции плелись интриги и заговоры, один из которых увенчался контрреволюционным восстанием, вспыхнувшим весной 1793-го года в приморской провинции Вандея, совсем неподалеку от тех мест, где жили господа де-Марсельи.  Там действовало много партизан-монархистов, известных как «шуаны». Большей частью в «шуаны» пошли местные крестьяне, прошедшие за своими «природными господами», которых поддерживало духовенство.  

Выступление в Вандее тайно поддерживалось Великобританией, поставлявшей отрядам повстанцев оружие, командовали «шунами» бывшие офицеры королевской армии, и на первых порах эти силы сумели нанести ряд поражений  революционным отрядам, захватили несколько городов провинции.

Объединившись в «Королевскую католическую армию»  контрреволюционеры двинулись в направлении Нанта, стоявшего в 53-х километрах от устья Луары, чтобы захватив этот город и через его порт, наладить подвоз из Англии всего необходимого для ведения войны.

Один из отрядов этой армии, направляясь к Нанту, завернул на постой в поместье де-Марсельи, и когда господа офицеры увидали его хозяйку, то просто обомлели – перед ними стояла королева! Решив, что свершилось некое чудо, и Мария-Антуанетта неведомым образом тайно вырвалась из кровавых лап революционеров, бежала из Парижа и скрылась в сельской глуши, командир вандейцев склонился перед мадам в почтительном поклоне и объявил, что сам он и его люди находятся в полном распоряжении её величества и ждут приказаний.

Напрасно мадам Элеонора и её супруг пытались все объяснить – их никто не слушал – повстанцы предались восторженному ликованию. Наконец, твердить о том, что Элеонора де-Марсельи не королева стало просто опасно: кто-то сказал, что отказ от исполнения своих королевских обязанностей в такое время равен предательству интересов подданных. Испугавшись обвинения в предательстве и немедленной расправы со стороны одичавших от ненависти к революционерам, невероятно возбужденных людей, супруги де-Марсельи предпочли прекратить свои убеждения, и мадам Элеонора уже не отказывалась от королевских почестей, которые ей воздавались.

Впрочем, ей это даже нравилось – ведь столько лет она только играла в королеву, а теперь стала ей не в воображении, а наяву - пусть даже если королевой её считала  толпа безумцев, которые увидев в ней знак грядущей победы, потрясая оружием,  кричали:

- На Нант! С нами королева! Победа нас ждет!

Слух о том, что их величество королева чудесным образом оказалась среди восставших, мгновенно распространился по всем отрядам «Королевской католической армией», с прибавлением того, что королева приказал взять Нант, и сама пошла в поход вместе с преданными ей войсками. Действительно мадам Элеонора принуждена была покинуть родной дом, и ехала среди войска в прекрасной карете, которую для неё где-то достали «верноподданные».  Мсье де-Марсельи обретался при ней в неясном статусе «королевского спутника», но на него вообще мало обращали внимания, так как он плохо вписывался в концепцию верноподданнического безумия, охватившего «Королевскую католическую армию».

***

Во главе восстания стояли уроженцы Вандеи, в прежние времена слыхавшие о «нантском двойнике королевы», и они ни в малой степени не сомневались в том, что мадам Элеонора — это вовсе не Мария-Антуаннетта. Но будучи людьми прагматического склада, руководители мятежа, «раз уж так удачно все сошлось», не стали отказываться от того влияния, которое «Мария-Антуаннетта» оказывала на людей, видевших в ней едва ли не повторное воплощение Жанны де-Арк.

На всякий случай за «королевой» хорошенечко присматривали и охраняли её крепко - карету, в которой везли супругов де-Марсельи, в соответствии с этикетом сопровождал отряд кавалеристов, а на стоянках вокруг них крутилось множество народу, объявленных «придворными» и отданными в услужение королеве. Ночью подле королевского шатра стояла усиленная стража – «символ грядущей победы» берегли от возможности нападения коварных революционеров, одновременно предохраняя «королеву» и её «спутника» от соблазна задать стрекача из лагеря повстанцев.

Так они дошли до самого Нанта, под стенами которого в ходе боев с республиканцами «Королевская католическая армия» была разбита, её  главнокомандующий Жак Каталино получил тяжелую рану и 11-го июля 1793-го скончался. После этого разгрома вандейцы отступали в полнейшем беспорядке и воспользовавшись общей  суматохой, супруги де-Марсельи, о которых все позабыли, сумели скрыться.

Мастер «вертикальной депортации»

Счастливо избежав опасностей похода с вандейскими контрреволюционерами, господа де-Марсельи вернулись к себе в замок, но вскоре семейство постигла новая беда. Зимой в их поместье нагрянули отряды республиканцев, которые по приказу революционного комитета Нанта арестовывали всех дворян-землевладельцев и уводили их в город[1].

Восстание в приморских провинциях продолжалось, и ещё ничего не было ясно окончательно, а потому для наведения революционного порядка в октябре 1793-го года из Парижа в Нант прислали члена революционного Конвента и комиссара Западной армии, гражданина Жан-Батист Каррье - самого яростного сторонника террора в отношении врагов революции. Бывший адвокат Каррье принялся за дело «засучив рукава», и первым делом создал то, что веком позже назовут «концентрационным лагерем». Местные тюрьмы не вмещали всех арестованных, и тогда их стали запирать в старых портовых амбарах, окруженных кольцом охраны. Туда сгоняли пленных вандейцев, всех подозреваемых в связях с заговорщиками, дворян, католических священников, торговцев, обвиняемых в спекуляциях, заподозренных в шпионаже для англичан или помощи мятежникам.

Вскоре в амбарах собралось тысяч пятнадцать человек разного пола и возраста, включая детей. Вместе с другими там же оказались и господа де-Марсельи, не предполагавшие, какое очередное коленце выкинет их судьба. Попасть в амбары было легче легкого, а выбраться из них живым не удавалось почти никому, и мадам Элеонора стало одной из тех немногих, у кого это получилось, пусть и не совсем по её воле.

***

Комиссар Каррье являлся убежденным сторонником массовых казней, и был совершенно недоволен медлительностью работы «гильотины» - специальной машины для отрубания голов, ставшей символом революционной расправы над угнетающими классами и прочими врагами революции.

Считая, что при  «гильотинировании» бывает слишком много возни с каждым казнимым, посланец Конвента значительно модернизировал процессы уничтожения, приказав расстреливать приговоренных к смертной казни в карьерах за городом. Но такой работы оказалось слишком много, и солдаты добровольческой роты имени Марата, которым поручено было производить «акции террора» от частой стрельбы стали глохнуть. Опять же много времени уходило на закапывание тел казненных, и тогда неутомимый юрист придумал новый вид казни «через вертикальную депортацию», который разом решал все проблемы.

Суть этого революционного метода заключалась в массовом утоплении. Всех приговоренных революционным трибуналом к смертной казни сажали по 70-100 человек на барку, выгоняли её на середину реки Луары, и вынимали заглушки из проделанных заранее отверстий в бортах и днище баржи. Страшно, просто и очень эффективно.

Кипучая деятельность комиссара Каррье в Нанте продолжалась всего четыре месяца - в феврале 1794-го года агент «Комитета Национального спасения» мсье Жюльен написал шефу комитета Максимилиану Робеспьеру доклад о жестокостях Каррье, и того вскоре отозвали в Париж, назначив на должность секретаря Конвента. В Нанте его вполне заменил командир добровольческой роты имени Марата, бывший каретник Гийом Ламберти, который после отъезда комиссара в Париж продолжил его дело, хотя и не в таких масштабах.

По рецептам маркиза де-Сада

Когда в портовых амбарах началась эпидемия тифа и дизентерии, жители Нанта стали требовать поголовного истребления всех арестантов, во избежание массового мора в городе. Командир кровавых «маратов» явился в портовую тюрьму для отбора «материала» для очередной «вертикальной депортации», приказав «записывать на баржу» только здоровых, так как больные и сами прекрасно перемрут без всякой казни.   Зайдя в тот амбар, где содержались женщины, Гийом Ламберти сразу же заметил мадам Элеонору де-Марсельи, и был поражен её сходством с портретами королевы, которых немало повидал, производя обыски в домах аристократов.

Совершенно чуждый мистике Гийом Ламберти точно знал, что 16-го октября 1793-го года королева взошла на эшафот с «гильтиной», воздвигнутый на площади Революции недалеко от террасы сада дворца Тюильри. Известно было даже то, что Мария-Антуаннетта случайно наступила на ногу Шарлю-Анри Сансону Пятому, потомственному парижскому палачу, и попросила у него прощение за свою неловкость. Это были последние слова «Австриячки», прежде чем  тяжелый нож страшной машины обрушился на её нежную шейку.

Зная, что королева мертва, командир роты имени Марата был очарован красотой дамы стоявшей перед ним – он рассматривал её как забавную и очень изящную игрушку.

Расспросив тюремщиков: кто эта дама, за что попала под арест, Гийом Ламберти, будучи не в силах преодолеть обуявший его соблазн, приказал перевести мадам де-Марсельи и её служанку из страшного амбара в другое помещение, а её мужа исключить из числа готовившихся к «вертикальной депортации», но оставить в амбаре с прочими арестантами.

На следующий день из окошка той комнаты, в которой её поместили, мадам Элеонора видела, как тащили на назначенную к затоплению баржу многих из тех, с кем она так недавно сидела взаперти, понимая, что и она могла бы стать одной из них.

Вечером того же дня мадам и её служанку усадили в карету и отвезли на загородную виллу, где она оказалось окружена комфортом и роскошью, но её охранял специальный караул из солдат-«маратов». Ещё через пару дней, когда Элеонора  де-Марсельи немного пришла в себя после амбарного сидения, к ней приехал тот, кто теперь держал в своих руках судьбу её самой и близких ей людей.

Побывав в страшных портовых амбарах, маркиза повидала много всякого разного. Там, в ожидании неминуемой казни, люди легко перешагивали моральные запреты, считая, что на пороге гибели надо от жизни брать все, что можно. Лишенные всего остального, они погружались в пучину разнузданного разврата, предаваясь ему с отчаянием людей, не знавших, будут ли живы завтра. Пройдя это преддверье ада мадам де-Марсильи слишком хорошо всё поняла, а потому приняла мсье Гийома без глупых капризов и ненужного сопротивления, ни в чем его не разочаровав.

Но, к слову сказать, не разочаровалась и она сама! Красавец и здоровяк Гийом Ламберти в любви был неутомим и неистов как дикарь – мадам Элеонора, привыкшая совсем к иному обхождению, вдруг открыла для себя много нового в области плотского соития, и прониклась к своему спасителю и повелителю вполне явным чувством, суть которого она бы затруднилась передать.

Возможно, это была любовь, а может быть что-то более нутряное, животное, ну да, как бы то ни было, мсье Гийом не оставил её равнодушной.  Что же до самого Ламберти, то он, знававший до того разве что кухарок да шлюх, и вовсе потерял голову. Опасность и шаткость положения, постоянное осознания того, что они находятся на самой грани жизни и смерти только подхлестывали чувства, делали их острей, позволяли любовникам ярче ощущать, делали их смелее в желаниях.

Закономерный финал

Это странное счастье палача и жертвы, уединившихся на прекрасной вилле среди безумств революционного времени, продолжалось недолго. Летом 1794-го года позиции Ламберти в рядах революционного руководства пошатнулись. Беда заключалась в том, что  гражданин Каррье и его подручные сильно опередили свое время, так что их железную волю, верность идее и организаторские таланты, проявленные в деле «очистительного террора», в полной мере могли бы оценить, разве что рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер или сталинский нарком Николай Ежов. В 18-м же веке даже лютые якобинцы идейно «не доросли» до понимания всей важности «массовых террористических эксцессов», и ещё весной 94-го года в Париже возглавляемый Робеспьером «Комитет Общественного Спасения» стал задать гражданину Каррье неприятные вопросы о его работе в Нанте.

Раздосадованный этим непониманием товарищей секретарь Конвента примкнул к заговору «термодорианцев», в результате которого Робеспьер и его сторонники потеряли власть и были казнены.

Но даже это мало помогло Жану-Батисту Каррье – после парижского переворота в Нанте был переизбран революционный комитет, сформированный ещё при Каррье, а его новый состав стал бомбардировать столичные инстанции описаниями того, что за четыре зимних месяца успели натворить гражданин комиссар Конвента и остальные участники расправ над населением.

Для обретения популярности в народе новые власти осудили террор, выпустив из парижских тюрем тех, кого туда заключили по постановлениям сторонников свергнутого Робеспьера. Чтобы ещё больше авансировать себя доверием людей, новая власть в качестве «очистительной жертвы» наметила тех, кто творил жестокие расправы. Покуда Жан-Батист Каррье ещё пользовался правом иммунитета как член Конвента, его не могли арестовать, но те, с кем он работал в Нанте, уже были взяты под стражу. Осенью начался процесс над бывшими членами нантского революционного комитета, а вскоре Конвент снял иммунитет и с Каррье, лишив его неприкосновенности - неистового «террориста» судили, и 16 декабря 1794-го года он был казнен в Париже на Гревской площади.

***

К тому времени, когда так раздражавшая своей медлительностью «гильотина» исправно снесла буйную головушку мсье Каррье, его протеже Гийом Ламберти уже вполне ответил за все свои прегрешения. Прежние расстрелы и «вертикальные депортации» решением нового состава комитета были признаны «злодеяниями», а командира роты имени Марата, как непосредственного исполнителя этих преступлений, взяли под стражу ещё летом.

С арестом Гийома Ламберти кончилось и его покровительство семейству де-Марсельи. Многострадального супруга мадам Элеоноры революционный трибунал признал виновным в причастности к вандейской «Королевской католической армии», в рядах которой он находился при штурме Нанта летом 1793-го года, за что и отправил бедолагу маркиза на гильотину.

Та же участь ждала и саму «копию королевы» - полиция подчиненная новому нантскому комитету забрала её с виллы, на которой она оказалась по милости мсье Ламберти, и вернула в тюремные амбары. Но к тому времени мадам была уже беременна от Гийома, и потому её казнь была отстрочена – спас будущий ребенок, казнить которого вместе с матерью революционный трибунал посчитал «незаконным».

Запертый в одиночной камере мсье Гийом ждавший начала суда, зная нравы своих недавних соратников, ничуть не сомневался в приговоре, который ему вынесут. С этим-то он смирился, но его душу теснила одна печаль – он всё думал о своей Элеоноре - и несколько раз просил дать ему свидание с «гражданкой Марсельи». Накануне суда его прошение уважили – тюремщики тоже понимали, что этой паре уж больше не будет случая увидеться.

Мадам привели к нему и их оставили в камере одних, а когда конвой пришел для того, чтобы увести Элеонору, она оказалось мертвой. Рядом с ещё не остывшим телом сидел Гийом Ламберти, совершенно спокойно объявивший, что задушил свою любовницу, и теперь «копия королевы» не достанется никому.  Столь же невозмутимым он оставался и на другое утро, когда предстал перед трибуналом. На вопрос председательствующего:

- Зачем вы убил гражданку Марсельи?

Подсудимый Гийом Ламберти ответил, что сходил с ума от ревности, воображая, что ею будет обладать кто-то ещё после его смерти:

- А теперь я спокоен - пояснил он.

В тот же день его приговорили к казни, и в тот час, когда у французов принято садиться за обед, гражданин Ламберти пошел к «мадам Гильотине», и на этом свидании потерял голову. В самом прямом смысле этих слов.



[1] Для тех, кто желает увидеть «картинку с подробностями» рекомендуется к просмотру фильм «Повторный брак» с Бельмондо и Мари Жобер в главных ролях. Действие сюжета большей часть разворачивается как раз в Нанте времен революции и в ближайшей окрестности. Со свойственной французам легкой непринужденностью казни, тюрьмы, война шуанов и прочее страшное, показано совсем не страшно, а даже забавно, но при этом все подробности реалий той поры соблюдены безукоризненно.

 

Опубликовать в социальных сетях