UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Рецензия литературного критика и переводчика Артема Пудова на некоторые публикации ИЛ

Опубликовано 18.11.2019

Россыпи драгоценных слов
(по страницам журнала «Иностранная литература»)
Журнал «Иностранная литература» уже многие десятилетия главной своей задачей ставит образование читателя, знакомство и пожилой, и молодой аудиторий с лучшими современными (и не только) текстами в отличных переводах, и, обращаясь к страницам «ИЛ» текущего, 2019 года, можно лишний раз в этом убедиться. Цель нового обзора – не пронестись «галопом по Европам», сказав обо всём, то есть по факту ни о чём, а, напротив – осветить только три наиболее запомнившиеся публикации.
Мишель Лайа – Слезы моей матери (пер. с французского Тимофея Петухова) -- №11, 2019
Одиннадцатый номер «Иностранки» радует как минимум тремя объемными публикациями – рассказом Винфрида Георга Зебальда «Макс Фербер», подборкой писем Олдоса Хаксли в переводе и под редакцией Александра Ливерганта и романом Мишеля Лайа, одного из знаковых франкоязычных швейцарских писателей. «Слёзы моей матери» -- замечательный образец подлинной интеллектуальной литературы для пристального, а не поверхностного чтения. При беглом знакомстве с этим текстом читатель может лишь пожать плечами: «Очередной роман о «потерянном детстве», да еще и в новомодной стилистике «роман в рассказах». Между тем, Лайа вовсе не расположен к сентиментализму и философичности того же Марселя Пруста – автора, с большой любовью и благодарностью описывающего мир детства в знаменитой эпопее «В поисках утраченного времени». «Благодарность», а вернее полное отсутствие этого чувства, относящегося к чему-то «нутряному» и необходимому – вот основное качество главного героя романа «Слезы моей матери», повествующего о тёмных безднах сознания ребенка. При всех родительских промахах (любовь к двум другим сыновьям и восприятие их третьего ребенка как некоего дополнения к ним, при этом не такого уж и необходимого), их комичности (чего стоит только «художественное произведение», которое приносит в дом «дремучий» отец мальчика) мальчик, кажется, мог бы относиться к своей семье с куда как большим уважением: ряд рассказов посвящен затейливым развлечениям, в которых участвует и главный герой, а его семья, в которой отец может содержать троих детей, судя по отдельным комментариям рассказчика, вовсе небедна.
Родители не были рады появлению у них очередного сына. Отщепенство, пагубные наклонности во взрослой жизни – об этом Мишель Лайа пишет в последнем абзаце каждого рассказа – стали логичным следствием весьма специфичной манеры воспитания в детстве:
«Никто не смел проронить ни слова, когда она накрасилась во второй раз, особенно врач, знавший эту женщину еще по двум предыдущим родам, — красота других женщин казалась смешной рядом с ней, а глаза ее порой сверкали таким темным гневом, что не было надежды урезонить ее или найти компромисс. Отец, по ее настоянию, ждал в другой комнате, безо всяких цветов, потому что она терпеть не могла эту агонию в вазе, от одного запаха ее воротило, как от трупного смрада. Ждал, пока она сама придет к нему. Старший акушер, с упорством курантов повторяя, что делать, счел нужным сообщить моей матери, что, если отец тоже будет присутствовать, ей будет легче, и он мог бы пойти позвать его».
Периодические отсылки к психоаналитической трактовке детства любопытны (мальчик получает наслаждение, когда видит красивые груди родственниц или когда мать моет его в душе и т.п), однако ни они, ни возможное апеллирование к возрасту мальчика («Он ведь ещё очень мал и только формируется как мужчина!»), то есть одним словом – приведение описываемых в романе событий к общему знаменателю -- не в силах снять многих вопросов, которые читатель вправе задавать во время продвижения по страницам романа. Главные из них -- являются ли кровавые фантазии мальчика чем-то экстраординарным, требующим медицинского вмешательства, либо «так у всех». И также -- тот жуткий, дикий мир, в котором находится главный герой – на самом деле столь ужасен и загадочен или основная часть событий вроде посещения квартиры с «коллекцией» из частей человеческого тела – плод болезненных и бесплодных фантазий несчастного ребенка?
Можно даже допустить, что, относись родители к своему сыну как к кумиру, итог мог бы быть самым непредсказуемым (вспомним, к примеру, рассказ Дино Буцатти «Маленький тиран» из его блестящего сборника «Шестьдесят рассказов»). Всё-таки разумные ограничения со стороны родителей, если они не ведут к откровенному бунту или психологическим травмам, полезны для любого ребенка как подрастающего члена общества. Значительная часть мыслей, «роящихся» в голове маленького мальчика -- рассказчика главного героя романа Мишеля Лайа «Слёзы моей матери», вызывают тревогу и опасения за его дальнейшую судьбу. Судя по ремаркам автора, служащих «обрамлением» основного повествования, этому юному и любопытному эстету можно не ожидать легких путей и прямых дорог.
Колум Макккан ¬¬– Тринадцать способов видеть (пер. с английского Светланы Силаковой) -- №7, 2019
«Американский номер» «Иностранной литературы» открывает повесть известного ирландского автора. Переводы трех его романов «(«Танцовщик», «И пусть вращается прекрасный мир», «ТрансАтлантика») выпустило издательство «Фантом пресс», один («Золи») – «Аркадия». Интересен субъективизм в оценке ¬-- что считать по объёму романом, что повестью, а что, скажем, «долгим рассказом», как у Зебальда. Своё произведение (около 70 страниц) Мишель Лайа называет «романом», в то время как для Колума Маккана почти стостраничный текст – «повесть».
Престарелый американский судья Джей Мендельсон с ностальгией, лишь изредка окрашенной иронией и едкостью, вспоминает ушедшие молодые годы: жену – Айлин, сложную, но любимую работу, иные порядки и правила. В его длинных, витиеватых внутренних монологах нет ожесточения или горечи, которые часто «выплескиваются» на бумагу в мемуарной литературе. «Времена не выбирают, в них живут и умирают» -- этой знаменитой строчкой российского поэта Александра Кушнера можно было бы озаглавить общую тональность мыслей Мендельсона. Он периодически вспоминает о том, что ещё силён, пристально следит за молодыми красавицами на улице, трогательно удивляется собственному отражению в зеркале и пеняет сиделке Салли за надетый на него памперс:
«— Салли?
— Да, мистер Джей?
— Мне что, действительно понадобился набрюшник?
Такое у него словцо: набрюшник. Называть это подгузником ему горько, а ”урологическая прокладка“ — язык сломаешь, то есть пальцы сломаешь, то есть пузырь лопнешь».
Выросшие дети не слишком радуют старого судью – любовь сына к смартфону вызывает у него сначала неприязнь, а потом – еле скрываемое омерзение. Кажется, еще чуть-чуть, и Мендельсон готов прочитать нотацию на тему «о времена, о нравы» с обязательным занудным отступлением в духе «А вот во времена моей молодости…», но каждый раз – может быть, этические убеждения, а может, чёткая вера в бесполезность такого «учительства» -- заставляют его негодовать лишь в душе. Это радует его сына Эллиота, не расположенного к расшифровке намеков.
Размеренная, налаженная жизнь Джея Менедельсона рушится в один момент, и эта катастрофа составляет основную «соль» увлекательной, насыщенной и мастерски переведенной повести Колума Маккана «Тринадцать способов видеть».
Хулио Льямасарес – Слёзы Сан-Лоренсо (пер. с испанского Алексея Гришина) - №4 - 2019
Необыкновенно поэтичный роман известного писателя и сценариста содержит элементы той литературы, которую у нас принято с разными интонациями – от восхищенной до презрительной – называть «деревенской прозой». С другой стороны, магистральная тема «Слёз Сан-Лоренсо» -- трагический разрыв человека с природой – у более оптимистичных «деревенщиков» проявляется не всегда явно, а иногда и пунктирно. Сюжет произведения Льямасареса можно описать одним предложением: отец знакомит сына с деревенской жизнью, наполненной и тяжелым физическим трудом и обязательным созерцанием звёзд. Попутно с нежностью и уважением он вспоминает собственного, сурового и немногословного отца и детство, которое сейчас, после неудач и проблем взрослой жизни, кажется герою романа Хулио Льямасареса однозначно счастливым:
«Точно так же лето Николь пахло лавандой, а лето андалусийца Хесуса — ковылем, собранным его родителями в горах на продажу веревочной фабрике. Еще оно пахло для него корзинами, в которых эту траву в гористом районе Гранады и Альмерии перевозили. Оказалось, что у каждого из нас (у кого-то это было выражено ярче, у кого-то слабее) есть запах, связанный с воспоминанием о самом счастливом лете в жизни».
Это небольшое и медитативное, блестяще переведенное повествование на первый взгляд не предлагает читателю ничего радикально нового: здесь нет ни удивительных, резко очерченных характеров, ни каких-либо стилистических новаций. Впрочем, «судить по одежке» в данном случае непродуктивно, ведь стоит только отбросить стереотипы и по-настоящему погрузиться в роман, как текст станет практически осязаемым, а что именно ощутит читатель – светлую ностальгию по прошедшему или воспоминания не без горести -- зависит лишь от него самого.
Артем Пудов

 

 

 

 

Опубликовать в социальных сетях