UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Сергей Морейно: Алексей Ивлев. Протоколы тайных регистров

Опубликовано 31.07.2020

…«Иностранка» вместе с Сергеем Морейно решила сделать попытку вспомнить – а для большинства читателей открыть – большого русского поэта Алексея Ивлева, для одних бывшего едва ли не столпом отечественного стихосложения, для других попросту не существовавшего…

Сергей Морейно

 Алексей Ивлев. Протоколы тайных регистров

Komandanta stunda. Stunda, kuru kāds nokomandē – no augšas. Vai klusā stunda iekšienē. Neesam raduši domāt, ka ne tikai latvieši mīl Latviju. Un tomēr…

Alda Barone

Комендантский час. Час, скомандованный кем-то – сверху. Или час молчания внутри. Мы не привыкли думать, что не только латыши любят Латвию. И все-таки…

Алда Бароне

 

Ивлев – это экосистема.

Кристап Вецгравис

 

I. ХОЛОДНО

Русский поэт Алексей Ивлев родился в 1956 году в Риге, умер в 2006 году в Москве. Сын крупного слависта Дмитрия Даниловича Ивлева (1932–2009), профессора филологии ЛГУ (Латвийского государственного университета, теперь просто – ЛУ). Некоторое время учился в ЛГУ на факультете журналистики. Один из основателей Рижской школы (вместе с Саввой Варяжцевым, Григорием Гондельманом и Олегом Золотовым (1963–2006)), группировавшейся вокруг созданного латышской творческой интеллигенцией двуязычного журнала «Avots/Родник» (русская версия существовала с 1987 по 1992 год, на каком-то этапе ее идеологом и редактором стал Андрей Левкин). Принимал участие в создании самиздатского журнала «Третья модернизация», 1987–1989 (вместе с Владимиром Линдерманом и Александром Сержантом). Занимался графикой и коллажем. С 2002 года жил в Москве.

Единственной изданной книгой до сих пор остается «Печать. Перманентные мутации» (Чебоксары, 2004), с предисловием Атнера Хузангая и аннотацией типа blurb Геннадия Айги. (Чебоксары – город, где родился отец, чуваш по национальности; хотя дед Ивлева переехал в Ригу еще в 1947 году, ментальный чувашский субстрат играл важную роль в его поэтике.) Перефразируя слова Ильи Кукулина об одном из младших (minoris) участников «Школы», можно сказать, что живший между Латвией и Москвой Алексей Ивлев – один из самых незамеченных среди самых незамеченных авторов, которые изменили лицо русской поэзии. В настоящий момент издательство Literatūras Kombains («Литературный Комбайн») готовит сборник переводов Алексея Ивлева на латышский язык – Komandanta stunda (2021?).

 

II. ТЕПЛЕЕ

 

Одно из немногих зафиксированных высказываний автора о себе:

– Мне близок язык коллажа, его напряженность. Полистилистика. «Перманентные мутации». Это не «осмысленная цель», но свойство натуры, «жанр» души. Вместе с тем, я не согласился бы с зачислением себя в постмодернисты. Мое творчество – попытка прикосновения к Традиции, которая, по определению Люка Бенуа, есть «не местное своеобразие, но сама суть вещей» (2004).

Айги также процитирую:

– Впечатления от книги Алексея Ивлева – как от некой поблескивающей доброй россыпи: «вещи людей» и «вещи природы», рассыпанные в ней, просты – при чудесности, теплы при суровости людского существования; естественен здесь и свет того, что автор называет Традицией, это пульсирующе – живо, постоянно пронизано искрами его врожденной поэтической одаренности (2004).

Наконец, «коллективная цитата» от переводчиков, работавших над антологией современной русской поэзии «Песенный сезон» (Literatūras Kombains, 2019) на латышском языке, в которую из представителей «Школы» вошел единственно Золотов (пер. с латышского):

– До последнего времени работа над переводами Ивлева не очень-то шла. Лишь издание самого «Сезона» помогло найти подход к «латышизации» его необычайно сложных фраз. К тому же его, как и Олега Золотова, уже нет среди живых, а одним из образующих принципов книги была проверка переводов в совместном чтении: в Риге с Вадимом Месяцем, в Вентспилсе – с Игорем Беловым, в Калининграде… […] Оттого в сборнике у нас Олег Золотов, но Ивлеву нужно посветить весь этот кризисный год. Невзирая на корпулентное телосложение, кожа у него оказалась чрезвычайно «тонкой», душа нежной и незащищенной, поэтика отверженности и непринадлежности очень актуальной, русская просодия – подлинно латвийской, Latvijas.

 

III. ТЕПЛО

Письмо Ивлева Дмитрию ГригорьевуПисьмо Ивлева Дмитрию Григорьеву 

 Ивлев был «профессорским сынком», вернее, сыном заведующего кафедрой, избалованным, почти никогда не работавшим физическим, зацикленным на личных переживаниях. Он не был мажором, потому что мажорность как бы предполагает двигательную активность, а Ивлев был скорее Обломовым, нежели Штольцем.

– Ведь я не любитель этих затей – воевать, просыпаться («Допустим, Обломов» из цикла «Романтики»).

При своих внушительных габаритах он действительно оказался достаточно тонкокожим. А «врожденная поэтическая одаренность» позволила ему взять у языка то, что причиталось поколению – его, а также последующим. Язык существует вне нас – это утверждение давно уже стало общим местом, но много ли пользователей следуют ему с «общим выражением лица»? Да – мы пестуем, холим, храним язык, порой даже перегибая палку и выплескивая целые выводки вместе с водами, но и он искренне заинтересован в своих пестователях и хранителях. И если кто-то обладает силой, достаточной для того, чтобы спросить, язык – ответит.

– Это сдвиг языка в наркотическом гимне часов («Допустим, Шариков» из цикла «Романтики»).

И вот что получается: люди скудного пайка и серых будней, желчные, ядовито стебущие действительность из мрачных бараков, или же озабоченные справедливостью записные плакальщицы коммунальных квартир…

[…Не особенно-то желая принизить, поставить на место, выстроить по ранжиру (хотя подрезать слегонца не прочь! все по краю ходим, по минным полям текстов), я все-таки позволю себе:

– В своих стихах лианозовцы использовали язык подчеркнуто непоэтический, который можно было услышать в бараках, в магазине, на заводах – язык маленького человека, вынужденного существовать на окраине жизни (Википедия)…]

…зачастую, погружаясь в суровый мужественно-восторженный плач, рыдали на самом-то деле о своих драных носках, в то время как порхающий в небесах и мнущий «без всякой прошвы наволочки облаков» Ивлев умудрился поплакать над нами всеми – и что удивительно – или, напротив, неудивительно – вперед, авансом.

И это не свойства почвы или судьбы, это особенность дара.

Вот – тупо взято из той же Википедии.

 

            Коридор. Восемнадцать квартир.

            На стенке лозунг: МИРУ — МИР!

            Во дворе Иванов

            морит клопов, –

            он – бухгалтер Гознака.

            У Макаровых пьянка.

            У Барановых драка.

             (Игорь Холин)

            ~

            Я поэт окраины

            И мещанских домиков

            Сколько, сколько тайного

            В этом малом томике:

            Тусклые окошечки

            С красными геранями,

            Дремлют Мурки-кошечки,

            Тани ходят с Ванями.

            (Евгений Кропивницкий)

 

Простой вопрос: если я по-прежнему маленький человек, живущий шаткой жизнью, практически без социальных гарантий, редко ночующий в трехзвездочных отелях – разве что по приглашению, но у которого есть машина и который может пролететь по автобану, выпить кофе на заправке посередине или в глуши Европы и коньяка на балконе с видом на старый или новый город, послушать или посмотреть stream из Байрейта или Метрополитен Оперы, при этом неотвратимо несущийся в лапы тотального контроля со стороны государства и прочего галактического ужаса практически со всех сторон, переполняемый смертельным восторгом от многоликости этого мира и смертной тоской от того, что даже самый малый из ликов сих не будет им опознан, постигнут, спасен, то – не кто я, это меня не так волнует, а: что могут сказать мне те – эти? Их боль – не моя боль; возможно, их боль архетипична, но моя боль возможно больнее; но я не о том, что они не о том, я о том, о чем Ивлев:

 

            Что ж ты в раздумье стоишь у порога?

            Эвридики-утра

            и тень остыла, тихо

            ~

            ночь-Эвридика

            заглянула в окошко

            кабаньим рылом…

            ~

            Что же стоишь ты?

            Ждешь внутриоклика? Смотришь

            на посох и нож…

            ~

            И лишь посох берешь

            и, безоружный, идешь –

            ~

            уходишь, уже

            ~

            победитель,

            ~

            Лицо Огня.

 

Просто другой дар, иной. Просто.

 

IV. ГОРЯЧО

Когда Ивлев умер – а умер он вскоре после Золотова, – я написал некролог «Алех – цитируя по памяти», в котором было много весьма спорных заявлений; отдам должное Александру Заполю из «Орбиты» – он сразу же поместил его у себя на сайте (а вот Дмитрий Кузьмин – тот не решился). Затем Борис Равдин перепечатал некролог в «Даугаве». Поскольку с сайта «Орбиты» текст, похоже, исчез, а «Даугава» в цифровом виде пока что недоступна, позволю себе поместить его тут – кусками:

– …Сейчас быть невиртуозом неприлично. Я так думаю, «…что поднимая привычный «За святое ремесло» тост, лишь одно осознаешь душою более-менее отчетливо: если ты не способен, не замочив одежд, дойти до отхожего места, но еще способен без спазма желудочного выпить стакан алкоголя… упейся, упейся, несчастная безумная душенька, ужрись, усандалься в последний Божественный хлам» [цитата по книге из «Второго послания к Гондельману» Олега Золотова].

[…]

Пора поговорить собственно о стихах. Мне стыдно, но я не готов анализировать стихи Ивлева. Ну что сказать? Если Золотов – Моцарт, то Ивлев как-то… рок-н-рольно симфоничен. Мне почему-то хочется сравнить его с «Цеппелинами».

Между прочим, у него был красивый баритон.

Однажды Наталья (Ивлева! Sic!) рассказала, как шла мимо Бастейкалнса ночью и услышала жуткий, чудовищный ор. Ну кто мог так орать во втором часу на Бастионной горке? Конечно же, Ивлев.

У его стихов органная мощь. И какой-то взгляд сверху, с высоты полета «Челленджера».

Пишут о Золотове и повторяют: смерть, смерть… У Ивлева всё слито воедино в роскошное полотно, и смерть там до кучи, и несмерть.

«Местность наподобие Соляриса. Что подумаешь, то и случится там – от драки псов и до падения «Поляриса» [цитата по памяти].

Я всегда боялся того, что Ивлев накушается и станет задираться. Золотов рассказывал (когда он клал камины и у него были деньги), что Ивлев напивается и бьет посуду.

Бьет и не платит. Однажды на Hospitāļu он нассал мне в почтовый ящик.

[…]

А вот тогда на Госпитальной закусывали холодной говяжьей немецкой тушенкой.

«Я ел свинину без хлеба на фоне пейзажа пейзажей, отворачиваясь, чтоб не стошнило».

Ивлев, как и Золотов, подтверждают мою, блин, сокровенную мысль о том, что деление стихов на рифмованные и нерифмованные абсурдно.

Его ввели так называемые верлибристы, такие же придуманные, как и русские интеллигенты.

Есть интеллектуалы, и баста. И, отдельно, вежливые люди.

Есть явно и неявно ритмизованные стихи, а чем уж они ритмизуются – рифмой, абхазской рифмой, аллитерацией, «тирьям-па-пацией» – лишь бы присутствовала двойная ритмическая структура, смысловая и формальная, как завещал отец Ивлева.

Нельзя сказать, что Ивлев блестяще владел гармонией, гармоническая стихия владела им, он был одержим, захлебывался, давился, но выплывал, благодаря феноменальному лингвистическому чутью и природной жестоко-жесткости находя «ежевечерний путь назад, к твердому дому смерти».

«С лампой масляной в легких руках, да? – прилети бабочка мертвая голова, да? – и качается в такт голова однострунного сердца на бреге восточном Остзея в одиночестве нашем без тел».

Не знаю, не знаю, нужно ли узнавать поэта с полуслова, как абонента по дыханию в телефонной трубке? Это «Мерседес» на свалке, битый, ржавый и без звездочки надо узнавать в полутьме. Или «Катерпиллар» в тумане на стройплощадке.

Поэт, как и любимая, должен заставлять поумирать в догадках, помучиться в непонятках.

Ивлев исключительно многообразен.

Но откуда? читатель? узнает? об этом? многообразии?

«Он в жизнь входил, как будто в ресторан… С ним бляди начинали заговаривать… Он отвечал…Они его не понимали».

В памяти – сплошные провалы.

«Лишь одно осознаешь душою более-менее отчетливо»:

Алексей Ивлев писал совершенные стихи;

Алексей Ивлев писал совершенные стихи…

[…]

«На бреге восточном Остзея, в одиночестве, – как написано, – во взвешенности, на ветру хочу – ты сочтешь, конечно, это смешным – услышать фразу из иного места, из бытия нездешнего» – цитирую себя самого от безысходности.

И Гондельман, конечно:

Я знаю,

            принимает это царство

                        того, кто, не дождавшись……………

Известная поэтесса из Ульяновска Гала Узрютова в свое время сделала об этом фотогалерею:

СТРАННЫЕ ПАРЫ НА БЕРЕГУ

Опубликовать в социальных сетях