UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Валерий Ярхо. Борьба фасончиков (как символ феминизма превратился в повседневность, начало).

Опубликовано 16.08.2020

Валерий Ярхо. Борьба фасончиков

Предвыборная встреча кандидата либеральной партии лорда Грея, состоявшаяся 13-го октября 1905 года, шла своим чередом до тех пор, пока в зале не появилась группа молодых девиц и дам с флагом, на котором было начертано: «Избирательные права женщинам». Под этим лозунгом так называемые «милитантки», радикальный авангард суфражисток из «Женского Социально-Политического союза» - лидером которого являлась миссис Эммелин Панкхерст - боролись за равные права женщин и мужчин. 

Визиту группы Панкхерст и её команды на избирательном собрании лорда Грея никто особенно был не рад, но они и не рассчитывали на радушный прием. Одна из основных активисток и личная подруга лидера партии, миссис Энни Кени, подкараулив паузу в речах лорда, выкрикнула из зала заранее подготовленный каверзный вопрос:
- Намеренно ли либеральное правительство, в случае победы на выборах, предоставить женщинам право голоса?
И тотчас остальные милитантки принялись слаженно скандировать эту фразу, не оставляя Грею пространства для ораторских манёвров. Когда лорд-кандидат, надрывая глотку, силясь преодолеть закаленный в уличных выступлениях хор, ответил не совсем так, как хотелось бы возбужденным дамам, Панкхерст и Кени, издав боевой клич, кинулись на него. Вслед за мамой и её подругой поспешили сестрички Сильвия и Кристобаль Панкхерст, увлекшие в схватку всю имевшуюся при них милитантскую команду.
Судя по сообщениям газет, лорду Грею в тот день крепко досталось - из толпы разъяренных милитанток его вызволял усиленный отряд полисменов, которому тоже изрядно перепало от поборниц женского равноправия. После этого происшествия лорд Грей зарекся вообще приезжать в Лондон из своего поместья, а изрядно потрудившихся над ним суфражисток арестовали и приговорили за хулиганство к мелкому денежному штрафу. Они демонстративно отказались платить, и предпочли отправиться тюрьму, откуда их скоро выпустили. На воле соратницы по борьбе всех осужденных по этому делу объявили мученицами – с тех пор за каждый арест и отсидку в полицейском участке суфражисток награждали специальными медалями, которыми они страшно гордились.
***
Историки движения за женское равноправие считают, что именно после этой акции «Женский Социально-Политический союз» стали воспринимать как серьезную политическую силу. После скандального побоища на собрании лорда Грея в ряды союза пришло много новых членов, а касса пополнилась значительными пожертвованиями, что позволило миссис Панкхерст обустроить штаб-квартиру движения в Лондоне, и ещё шире развернуть фронт борьбы.
В выборе методов суфражистки совершенно не стеснялись, сочетая обычные демонстрации, митинги и пикетирования административных зданий, с настоящим уличным террором. Они били окна в домах консервативных политиков, а предводительница «эмансипэ» Эммелин Панкхерст умудрилась высадить окно в резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит 10, за что её в очередной раз арестовали и осудили.
Начав с поджогов почтовых ящиков в домах политических оппонентов, «союзницы» увенчали эту компанию устройством огромного пожара, сгубившего в Эдинбурге церковь 9-го века постройки. Следующий удар милитанток пришелся по средствам коммуникации: они провели по всей стране компанию по перерезыванию телефонных проводов и телеграфных кабелей.
Пробравшись зимой в Виндзорский замок, суфражистки камнями расколотили стеклянную крышу большой оранжереи, из-за чего погибла редкая коллекция орхидей. Когда стало теплее, воинственные поборницы женских прав продолжили «ботанический террор», принявшись за поля для гольфа – на их дивно-изумрудной поверхности они едкими кислотами выжигали заветную фразу: «Избирательные права женщинам».
ИТеперь это звучит дико, но ещё совсем недавно женщины были существами с весьма ограниченными правами: им трудно было получить достойное образование, на государственную службу, за исключением весьма узкого перечня профессий, их не брали, а если они занимались каким-либо ремеслом, то платили им меньше чем мужчинам.
Живя в условиях подобной дискриминации, молодая парижанка оставшаяся, после смерти родителей совершенно без средств, самостоятельно изучила бухгалтерское дело, но в женском обличье шансов найти приличное место у неё не было никаких. Она перебивалась надомным ведением бухгалтерских книг нескольких мелких фирм, получая эту работу через подставных лиц, пока, наконец, подобное существование ей не надоело.
Узнав о том, что в один крупный торговый дом требуется опытный бухгалтер, она отправилась просить о приеме, переодевшись в мужской костюм и назвавшись мужским именем. Аккуратность почерка и приличное знание предмета позволили соискательнице получить заветное место с хорошим жалованием. Это и определило её дальнейшие поступки. Она переехала из того округа Парижа, где её ещё помнили девушкой, и сняла комнату в только что построенном доме, жильцы, хозяин и консьерж которого знали её уже только как мсье.
На службе она(он) особенно ни с кем не сближалась, жила тихо, скромно, но достойно. Постепенно, что называется «втянулась», вошла в образ и жила себе мужчиной. Прослужив в одной и той же компании более тридцати лет, выслужив пенсию, и отложив кое-какие деньги на старость, с 1884-го года она жила как рантье и пенсионер. Ей вполне можно было бы, уже и «сбросить маску», но, опять же по её словам, она уже совершенно привыкла «быть мужчиной», да к тому же все её знакомые таковым её и считали, а начинать жизнь заново на старости лет ей не хотелось. Может быть, так всё продолжалось бы до самой смерти, но со временем здоровье её стало пошаливать, и она решила подлечиться, тут-то её врачи и разоблачили.
***
Совсем по иному сложились дела у одной немки, некоей Марты, дочери помещика из Померании, владевшего огромными угодьями в окрестностях Штаргардта. По достижении совершеннолетия её посватали за гусарского лейтенанта Плеске, и вскоре сыграли свадьбу. Лейтенант происходил из богатой семьи, и все знакомые считали, что Марте очень повезло, так вскоре после её замужества отец её разорился и был объявлен банкротом. Пришла беда – отворяй ворота! Семейная жизнь у молодой пары ещё толком и не началась, когда лейтенант Плеске вдруг заболел, и скоропостижно скончался, не успев оставить завещания в пользу жены, без которого, по тогдашним законам, супруга не могла напрямую наследовать имущества мужа. Оставленными средствами распоряжались назначенные судом опекуны, которые не дали молодой вдове Плеске ни пфенинга. Неизвестно, откуда взялось в барышне воспитанной в немецкой помещичьей семье столько авантюризма, но она попыталась выпутаться из тенет нищеты довольно оригинальным образом: переодевшись в мужское платье, Марта нанялась в один дом лакеем. Это занятие ей вскоре прискучило, и тогда, снова облачившись в женский костюм, фрау Плеске поступила в цирковую труппу в качестве наездницы.
Жизнь циркачки ей нравилась, но по натуре своей она была мотовкой и потому, не удовлетворяясь жалованием. Во всех городах, куда прибывал её цирк, начиналась эпидемия похищений, а после отъезда циркачей кражи прекращались. На эту любопытную особенность, в конце концов, обратили внимание полицейские сыщики, и за цирком стали следить. Вычислить воровку не составило труда – Марта слишком явно жила не по средствам. Когда она в очередной раз «пошла на дело» сыщик, следивший за ней, накрыл её с поличным, и по приговору суда Марта Плеске на два года отправилась тюрьму.
Выйдя на волю, Марта поселилась в городе Шнейдленоле, где её никто не знал. Там она познакомилась с неким Августом Гартманом, у которого украла все его бумаги, удостоверявшие личность. Решив «покончить с женским прошлым», Марта опять облачилась в мужской костюм, и, пользуясь документами Гартмана, поступила лакеем к помещику Кранке. Ни у кого из окружающих не было и тени подозрения в том, что она не мужчина, но в один из тех дней, что случаются у женщин каждый месяц, Марте стало дурно, и чтобы облегчить дыхание, ничего не подозревавшие слуги, расстегнув жилет и рубашку на упавшем в обморок товарище. Увидав, что грудь лакея туго перетянута бинтами, и полагая причиной обморока рану, бинты распустили, и тут взорам открылась небольшая, но вполне явственная женская грудь! Изумлению всех присутствующих не было предела, а когда о происшествии доложили хозяину, герр Кранке не нашел ничего лучше, как вызвать полицию.
Переодетую в женское платье Марту живо опознали по учетной картотеке сыскной полиции. На допросах она держалась твердо, настаивая на том, что вправе сама выбирать, в каком костюме ей удобнее жить, и как зарабатывать на хлеб. Фрау Плеске требовала вернуть ей мужской костюм и коробку с крепчайшими сигарами, которые она привыкла курить. Преступницу судили по двум статья: за кражу документов и ношение мужской одежды её приговорили к нескольким годам тюремного заключения.
***
В том же 1898-м году, когда в Германии посадили Марту Плеске, голландские газеты писали о мистификации с переодеванием, продолжавшейся целых 23 года, из-за эксцентрично составленных условий завещания. Богатой амстердамской домовладелице непременно хотелось, чтобы у её племянницы первой родилась девочка, и уверенная в этом какой-то предсказательницей, тетенька ещё до рождения младенца завещала ей все свое имущество.
Оказалось, что предсказательница нагло надула даму, но огорчать по пустякам богатую и капризную родственницу не стали. Просто родители объявили новорожденного девочкой, полагая, что пожилая тетя того гляди помрет, и всё встанет на свои места естественным образом. Однако тетка оказалось крепенькой, и прожила ещё целых двадцать лет, в течение которых мальчишку рядили в девчоночьи одежки, дарили ему куклы, и прочее что полагалось дарить девочке. В школу его не отдали – приглашали домашних учителей, но тогда это было нормально – девицам дипломы были ни к чему.
Когда начудившая с завещанием тетушка, наконец-то, отдала Богу душу, «девице» отошли дом и лавка, казалось теперь-то можно было бы сбросить чепцы и юбки… Ан нет! На узком семейном совете было высказано опасение, что переодевание мальчика девочкой власти могут счесть мошенничеством, наложить арест на наследство окаянной тетки, наделавшей мороки своим дурацким завещанием, и начать долгую судебную тяжбу. На неопределенное время решили воздержаться от перемен, и привыкшей быть «девушкой» молодой человек продолжил жить в своем прежнем обличье, как ни в чем не бывало, сетуя только на то, что ему теперь приходилось часто и очень тщательно бриться.
Семейная тайна хранилась до той поры, пока парень, которому стукнуло 23 года, не взбунтовался, влюбившись в свою лучшую подругу. Он открылся ей, и должно быть весьма занятный, вышел между ними разговор! Молодой человек вряд ли рискнул шокировать свою избранницу, сразу же предъявив «веские доказательства» имевшиеся в его распоряжении. Скорее объяснение ему далось нелегко. Попробуй-ка растолкуй бывшей подружке, что ты … как бы это сказать-то, Господи ты Боже мой… ну, не совсем девушка, что ли… А вернее того совсем даже не девушка… Но не в том смысле «не девушка», а вообще, то есть в принципе - совершенно не девушка и не женщина, а как раз наоборот – мужчина… Вернее юноша или как там это у них называется … Ну, в общем понятно!? И вот теперь есть намерение сделать предложение руки и сердца… Или как это там у них говорится….
Хорошо ещё, что девушка оказалось понятливой и прогрессивно мыслящей - она приняла предложение экс-подруги, и их сочетали законным браком. При этом никому в голову не пришло судить молодца за многолетнее ношение одежды «неподобающего фасона», а его родителей за фактический подлог младенца и мошенничество при получении завещания. Общественное мнение сочло, что тетка матери была сумасбродка и «нечего прошлое ворошить», а власти не решились раздувать скандал вокруг столь скользкой темы.
***
Первыми против таких «двойных стандартов» восстали француженки, которые в 1898-м году создали юридический прецедент формального разрешения полицейской префектуры на ношение женщинам мужских костюмов. Этого через суд добились 10-ть парижанок, которых бы сейчас назвали «бизнесвумен». Все они были известными в Париже самостоятельными и преуспевающими личностями. В этой компании была известная художница, дама, специализировавшаяся на создании оригинальных магазинных вывесок, владелица типографии, и некоторые другие, которым необходимо было носить брюки и другие аксессуары мужского костюма при исполнении ими своих обязанностей .
Все они последовали примеру мадам Диелофон – знаменитому археологу, которая за свои раскопки, принесшие славу французской археологии, удостоилась ордена Почетного Легиона. Сама мадам уже давно получила разрешение носить брюки и теперь помогла в борьбе за это право другим «деловым дамам».
Возникла редкая специальность портных, осваивавших совершенно новую для них область: «мужской костюм для дам». Мадам Диелофон свои наряды заказывала у портного обшивавшего её мужа, и по свидетельству французской прессы, носила их «с истинно французскими грацией и изяществом», что во многом и определило успех дам-просительниц. На примере знаменитой мадам-археолога общество убедилось, что парижанку и мужской костюм не испортит.
Прежде того как право женщины носить брюки было признано парижским судом, рядиться в мужские костюмы предпочитала писательница Жорж Санд – разведясь с мужем, она носила мужское сначала в знак протеста, потом говорила, что это просто выгоднее и практичнее.
Голландская путешественница Алексин Тинне, за свои исследования внутренних районов Африки, заслужившая почетного прозвища «королева экватора», носила брюки в своих экспедициях, и привыкнув к этой удобной одежде, продолжала носить их и по возвращении в Европу. Художница-анималистка Роза Бонёр, актрисы Сара Бернар, Жюдик, Занурон, Яворская и многие другие так же предпочитали время от времени носить брюки, приучив своих знакомых и большую часть публики воспринимать это как должное. Но потребовалось ещё пятнадцать лет, прежде чем модельеры решились предложить женские брюки, в качестве самостоятельной детали костюма, для всех дам, а не только для тех, кому это было разрешено решением суда, или кто решался на это наперекор общественном мнению.
***
Мода эта, как и положено всякой порядочной моде, пошла из славного города Парижа, но даже парижский шарм не помог. Обнова оказалась слишком авангардной для сознания тогдашнего человечества: «Это же надо - женские брюки! Виданное ли такое!?» - пугались больше мужчин сами женщины. Понятное дело – дамам-то «это» предстояло носить. Собственно предлагаемые им одежды, строго говоря, не были брюками. Кутюрье создали некую комбинацию - подобие роскошно отделанных юбки и шальвар, вроде тех, что носили зуавы, солдаты колониальной пехоты, навербованные из алжирского племени кабилов. Всё вместе это так и называлось «jupe-culotte». Юбка, имевшая широкие разрезы по всей длине с двух сторон, в поясе соединенная с шальварами, очень широким сверху, узко перехваченных у щиколотки. Наряд предавал даме «пышность в бедрах», и в сочетании с легкими туфельками на каблучках, да если у дамы ещё и была маленькая изящная ножка, смотрелся весьма пикантно. К подобным фасонам вернутся в начале 80-х годов – популярные тогда джинсы-«бананы», были, так сказать «салютом прабабушке-моднице».
К весеннему сезону 1911-го года, когда всё было готово и в модных журналах появились первые рекламы с раскроем шальвар. Под рекламу в воскресных приложениях «больших газет» отводилось, как правило, страниц десять-пятнадцать. Каждая из них посвящалась отдельной теме – специальная страница для рекламы белья, другая для чулок, третья для платьев, отдельно рекламировались манто, шляпки, сумочки, аксессуары и прочее.
На страницах моды непременно помещались фотографии , большая часть которых происходила из парижского ателье мадам де Бутрель, основавшей самое первое в мире агентство фотомоделей. Свой штат мадам комплектовала лично, просматривая молоденьких дебютанток в небольших парижских театриках и кафешантанах. Критерий отбора был прост: девушка должна была быть стройна, хороша собой, и непременно родиться в Париже. Кандидатуры провинциалок и тем более иностранок не рассматривались. По глубокому убеждению мадам де Бутрель только парижанки могли обладать необходимыми для её бизнеса изяществом, грацией и красотой.
В её заведении работа шла только утром и не дольше трех часов подряд. Потом, по мнению Буртель «девушка теряла свежесть». За эти три часа два фотографа, с двух аппаратов вели съемку менявших наряды девиц, запечатлевая их в различных позах, которые для них придумывала мадам Бутрель.
Платье и костюмы, сумочки и зонтики, и вообще все, что было необходимо для экипировки фотомоделей, мадам Бутрель получала от производителей бесплатно – фабриканты и ремесленники рассчитывали таким образом получить мировую рекламу, и они таки её получали!
За одну фото-сессию тогдашние модели получали сущий мизер – 2 франка. Снимки «от Бутрель» раскупались редакциями всех иностранных журналов, и мадам брала за снимок от 10 до 25-ти франков. Если же к фото прилагался раскрой и техническое описание, то цена поднималась до 100 франков. Снимки из ателье де Бутрель проданные в разные редакции расходились по всему цивилизованному миру, донеся высокие идеи парижской моды в новгородскую или арканзасскую глухомань.
Как только фотографии и раскрои ««jupe-culotte» оказался в руках портняжек разных стран, появились и первые предвестники грядущей бури. Модная тема затронула струны многих душ, и статьями о женских брюках в короткий срок наполнились страницы всех европейских газет. На какое-то время дискуссии о женских нарядах отодвинули в сторонку колонки прежних «газетных королей» - политических обозревателей. В последние дни зимы 1911-го года мир замер, словно перед войной, выжидая – что-то теперь будет?

 

***
В отсутствии реальных новостей, заполняя тягостную паузу газетчики «разминали тему», зайдя со стороны исторических аналогов. Оказалось, что ношение мужских штанов дамами в Европе дело было совсем не новое. Припоминали шведскую королеву Христину, вступившую на трон в 1532-м году – она предпочитал носить именно мужской костюм, и никто из подданных ей не смел перечить. Когда политические обстоятельства принудили Христину отречься от престола, она, удалившись в изгнание, поселилась в Риге, но вкусов и привычек не оставила, и вслед за нею мужские костюмы стали носить многие рижанки.
Так же любила рядиться в мужские костюмы жена курфюрста Баварского Карла-Альберта, правившего между 1726 и 1745-м годами – оба супруга обожали охоту, а мужской костюм при верховой езде в лесу и поле гораздо удобнее дамского. По той же причине датская королева Матильда появлялась, выезжая верхом, сидела на коне «по-татарски», облаченная в желтые кожаные штаны.
По странной игре случая судьба модниц такого рода была печальна: датскую Матильду, супруг её король Христиан Седьмой, обвинив в измене, изгнал из дому, а Мария-Антуаннетта, несчастная австрийская принцесса, ставшая французской королевой, в счастливые времена своей жизни любившая щегольнуть в костюме кавалера, по приговору революционного суда потеряла голову на гильотине.
Хотя имелись и примеры совершенно обратного свойства - племянница Марии-Антуаннетты, дочь австрийского императора Иосифа Первого, Мария-Амалия, так же разделяла тетушкины вкусы, но с нею кажется все обошлось благополучно.
Две русские императрицы - Елизавета Петровна и Екатерина Великая - были знаменитые модницы и кокетки, обожавшие переодеваться в мужские костюмы. Знаменитая «дщерь Петрова» так и вовсе полагала, что мужской костюм «ей более к лицу» нежели женский. Обладая завидными достоинствами фигуры, которые выгодно подчеркивали обтягивающие кавалерийские шаровары, никогда не упускала случая в них облачиться. Для императрицы специально шились «как бы мужские наряды», а так как Елизавета Петровна являлась самодержицей российской, то она определяла и моду, выпуская строгие предписания о том, кто и во что облаченным должен был являться к её двору. Указы эти содержали всяческие подробности, вплоть до описания цвета тканей, фасонов, покроев, деталей отделки, полагавшихся причесок и аксессуаров. Чтобы иметь возможность демонстрировать свои стройные ноги и восхитительные бедра, императрица Елизавета своим указом ввела моду на особого рода придворные карнавалы, на которые дамы обязаны были являться облаченные костюмы кавалеров, а кавалеры ряженные дамами.
Эти веселые собрания оставили свой след в истории в виде басен о французском дипломатическом агенте де-Эоне, который на маскарадах звался мадмуазель де-Бомон – ему приписали демоническую ловкость, и сочинили о нем историю, которую довольно успешно переработал советский исторический сочинитель В. С. Пикуль в своем романе «Пером и шпагой». О том, насколько императрица-модница, веселая Елисавет Петровна предпочитала мужские наряды, говорит такой факт: после её смерти в гардеробных нашли более тысячи (!) комплектов мужского платья. И это были только те костюмы, которые пошили за последние девять лет – основой гардероб императрицы в 1745-м году погиб в пламени пожара, вспыхнувшего во дворце.
Строго следуя придворной моде, заведенной матушкой-императрицей, русские великие княжны не упускали случая облачиться в мужской костюм. Эту привычку, заведенную смолоду, принцесса Ангальт-Цербская София Августа-Фредерика, супруга наследника русского престола Петра Третьего, не оставила даже став русской императрицей Екатериной Великой.

 

 

Опубликовать в социальных сетях