UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

В этом разделе предлагаем вашему вниманию заметки, эссе, анонсы Александра Яковлевича Ливерганта.

 


Памяти Марка Гринберга

        Ив Бонфуа. Дигамма. Составление, перевод с французского и комментарии Марка Гринберга. — СПб: Jaromir Hladic press; М.: Носорог, 2024


        Не всегда, далеко не всегда автору, тем более такому, как французский поэт, эссеист, прозаик, шекспировед Ив Бонфуа, везет с переводчиком! И почти никогда не удается автору и его переводчику вести многолетний, насыщенный диалог, какой Ив Бонфуа вел со своим российским alter ego Марком Гринбергом, скончавшимся в прошлом году, не дожив и до семидесяти.


        Об Иве Бонфуа пусть напишут более сведущие и квалифицированные, я же хотел бы только рекомендовать читателям «ИЛ» (предупредив, что чтение Бонфуа дело не простое) прекрасно, со вкусом изданный в «Носороге», отменно составленный, переведенный и откомментированный сборник стихов и эссе крупного французского писателя и филолога — «Дигамма». Прежде же всего — отдать дань памяти моему другу, которому мы обязаны русским Бонфуа и далеко не только им одним. То, что вы читаете, это своего рода запоздалый некролог.


        Мне не приходилось встречать высокого профессионала, который бы, как Гринберг, был неизменно доброжелателен к коллегам-переводчикам (даже когда переводчики эту доброжелательность не вполне заслуживали) и в то же самое время необычайно взыскателен к себе. Он и перевел-то относительно немного, потому что тяжело расставался с переводимым текстом, над которым дотошно, кропотливо трудился, доводил каждую фразу, на сторонний взгляд и без того уже до блеска доведенную.


        И авторов выбирал — никакому переводчику не пожелаешь: Пауль Целан, Филипп Жакоте, Луи-Рене Дефоре, Жан Старобинский, Ив Бонфуа. Разноязычных писателей, которые — верно заметил редактор «Дигаммы» Алексей Шестаков — «будь они поэтами, эссеистами или учеными, являются создателями собственных языков, одних трудней другого». Языков, добавлю, поэтических и прозаических, французского, немецкого, итальянского, реже английского. Мало сказать языков — миров.


        Взыскателен был Гринберг не только к своему переводу, но и — совсем уж редкость — к оригиналу. Переводя книгу «Рассказы о живописи» Даниэля Арраса, составленную из расшифровок радиограмм, он, «уличив» французских издателей в том, что эти радиопрограммы они существенно исказили, счел нужным восстановить «Рассказы» по звукозаписям, что он, литературный переводчик, делать был, понятно, вовсе не обязан. И что потребовало от него массу времени, сил, да и нервов: перевод со слуха — совсем другая, не его профессия.


        Во вступлении к «Дигамме» Гринберг пишет о том, что Бонфуа свойственно «варьирование жанровых форм»: от небольших стихов до пространных стихотворений в прозе, от коротких прозаических текстов до более объемных «привидевшихся рассказов». Это варьирование жанров отличает и высокое переводческое искусство Марка Гринберга; редкий случай, когда переводчику удается и перевод прозы и поэзии, далеко не каждый переводчик совмещает два этих ремесла — Гринберг из числа владеющих обоими. Марк — еще и пример переводчика-исследователя, литературоведа: без вступления «От переводчика» к «Дигамме» даже подготовленный читатель едва ли вникнет в хитросплетения поэтики Ива Бонфуа.


        И переводчика-редактора. Какой искусный, тонкий, грамотный редактор Марк Гринберг, я узнал на собственном опыте, когда четверть века назад переводил для журнала «Отечественные записки», где тогда работал Марк, лекцию скандально известного викторианского богослова и философа Джона Генри Ньюмена. Хороший редактор, известное дело, переписывает текст лишь в крайних, «форс-мажорных» случаях; в отличие от рирайтера, от которого достается и правым и виноватым, редактор — настоящий редактор — вмешивается в чужой текст бережно, правит плохое, неудавшееся, но сохраняет то, что получилось. Мой текст был, помнится, далек от совершенства и от на первый взгляд малозаметного вмешательства Гринберга только выиграл. И никого — повторимся — он так пристрастно не редактировал, как себя самого. Говорят: он себе цену знает. Марк Гринберг себе цену не знал.


        Работа над «Дигаммой» продолжалась не один год. Марк хотел, чтобы книга вышла в 2023 году, к столетию французского поэта. Вышел сборник в начале 2024-го, немногим позже запланированного времени — вот только Марка уже не было на свете, с «Дигаммой» он разминулся всего на несколько месяцев. А дожил бы до выхода «Дигаммы» в свет — дарил бы книгу собратьям по перу и в ответ на заслуженные комплименты виновато, углом рта улыбался и говорил, что тут есть что «подтянуть» (его любимое словцо), огорчался, что в тексте немало огрехов. Что ж, если огрехи и есть (у кого их нет), едва ли кто их заметит — ведь для этого надо быть Марком Гринбергом.

12.05.2024

Буду благодарен за совет

 

        У меня на столе очередная работа российского джойсоведа Сергея Дивакова. Несколько лет назад мы печатали в его переводе и с его же обширными комментариями фрагменты «Поминок по Финнегану».

        Классиком ирландской и мировой литературы Диваков продолжает заниматься и поныне, на этот раз он предложил на суд редакции письма Джойса жене и жены Джойсу, предпослав этой публикации пространную вступительную статью.

        Как теперь любят говорить, «какие проблемы?» Письма классика, да еще автора некогда скандального, а ныне всемирно почитаемого «Улисса» всегда ведь интересны. Даже если они и не касаются напрямую литературы. И не только письма самого Джойса, но и письма, адресованные ему его женой Норой Барнакл, воспетой, хорошо известно, в образе Молли Блум: «Да, говорю, да, да. Да».

        Все бы хорошо, но многие письма Джойса возлюбленной (Нора станет официальной женой Джойса только в тридцатые годы) крайне неприличны — куда там многие годы запрещенным «Лолите», или «Тропику рака», или «Любовнику леди Чаттерли»; на фоне более чем откровенных любовных стенаний и признаний Джойса, волею обстоятельств разлученного на многие месяцы с подругой, эти книги — детский лепет. (Подозреваю, я заинтриговал читателя — но примеров не ждите.)

        Джойс не стесняется, называет вещи своими именами, многие его письма Норе неудобочитаемы, и это еще мягко сказано. Такое — уж в России-то точно — пишут разве что на заборе, никак не на бумаге, хоть и говорят, что бумага все стерпит.

        Бумага, может, и стерпит. А читатель? Джойс, нисколько не стыдясь, пишет такое, что повергнет в краску отнюдь не только жеманных, благовоспитанных барышень.

        Так как же быть? Есть три, нет, четыре варианта. Первый, очевидный, — отказаться от публикации, переписка в творчестве писателя ведь не главное. Второй — письма Джойса жене, пренебрегая приличиями, напечатать как есть, имеет же всемирный классик право на слова из трех, четырех и даже пяти букв. Все, что им написано, может, и не равноценно, но, позволю себе каламбур, равно ценно. Третий вариант — изъять из публикации письма с матерщиной и напечатать только то, что пристойно и благонадежно. Был же, в конце концов, и в кино, и в литературе мало-мальски пристойный «Влюбленный Шекспир» — будет и «Влюбленный Джойс», который делает жене подарки, не устает писать, как он ее любит, как без нее скучает, и все такое прочее. Скучновато? Согласен. Но ведь истинному поклоннику ирландского гения, такому, как Сергей Диваков, Джойс никогда не скучен.

        И наконец, вариант номер четыре, к которому я и склоняюсь: письма напечатать, а наиболее откровенные слова, мысли и чувства либо изъять, либо «олитературить». Вместо е…ть, к примеру, — поиметь и так далее. Вариант, казалось бы, приемлемый, как говорится, «и вашим и нашим», но будут ли это письма Джеймса Джойса, вот вопрос. Вспоминаются адаптированные, всего-то страниц 20-30, школьные издания «Отверженных» или «Оливера Твиста» на языке оригинала, с помощью которых мы, пятиклассники, в середине прошлого века в поте лица превозмогали иностранные языки. Представляете себе «Улисса» без монолога Молли Блум и эпизода в публичном доме? А ведь я иду по этому же пути…

        А как бы поступили на моем месте вы? Буду благодарен за совет.

 

27.04.2024

Рубик

 

        Конец 60-х или самое начало 70-х. Комната в многонаселенной коммунальной квартире в Петроверигском, если не ошибаюсь, переулке. На кроватях свалены пальто и шубы — зима. На столе две-три бутылки водки «за 2-87» и изысканные кушанья: селедка «с лучком», картошка, кабачковая икра. Хохот стоит такой, что сосед (синяя выцветшая майка, татуировка, «треники») колотит в дверь: «Бога забыли!» А попробуй не забудь — Левка Рубинштейн, маленький, заросший, носатый, очки в толстой оправе, с вечной сигареткой в углу рта, рассказывает историю из жизни, чаще всего — своей собственной.

        Чувством слова — в особенности по-обэриутски чужого — он владел как мало кто. И в стихах, знаменитых «карточках», вошедших теперь в историю литературы, и в детских и школьных воспоминаниях, своих и чужих: «Не сутулимся, держим спинку!» И в песнях; советские, задушевные, исполнял он так, что хотелось и плакать и смеяться одновременно. А уж подпеть — само собой. Смеяться над задушевной советской лирикой «нашего счастливого детства»; плакать — над нею же.

        Есть у нас хорошо известное, ходовое выражение: «вся Москва». «Вы что, не были на вчерашней премьере в ‘Современнике’?! Вся Москва была». Так вот, вчера Левку-Рубика хоронила «вся Москва». Не припомню таких людных похорон, хотя опыт у меня по этой части накопился немалый. В морозный, стылый январский день проводить Леву пришли сотни, многие сотни людей. Откуда столько?

        Во-первых, его светского, компанейского, охочего до друзей, любили все, и те, кто его не читал, и те, кто ему втайне завидовал, наверняка же были и такие. Не знаю человека, который бы за что-то его обругал, над ним посмеялся, на него обиделся — не за что было. В его отсутствие (большая редкость: Рубинштейн присутствовал везде и всегда) его цитировали, вспоминали его шутки, ядовитые, но никогда не обидные реплики. В присутствии же поговорить «от сердца», по душам, пожаловаться на жизнь, что все мы так любим, не получалось — «не в кассу»: он-то не жаловался никогда, считал это моветоном, а ведь жизнь шла у него не по розам, совсем не по розам.

        Во-вторых, уж больно внезапным, нелепым (как будто бывает смерть «лепой») оказался его конец — средь бела дня, под колесами не затормозившего на зебре автомобиля. «Вы слышали, говорят, водитель уехал с места аварии!» — «Нет, что вы, остановился, оказал первую помощь». 

        И, в-третьих (наверное, в главных), сотни людей прощались не только с Рубинштейном — прощались с «прекрасной эпохой», когда жить нам стало если не лучше, то уж точно веселей. Ненадолго.

        Финал у меня получился какой-то не по-рубинштейновски пафосный. Закончу лучше анекдотом, Рубик любил анекдоты, говорят даже их коллекционировал, записывал — говорю же, виртуозно владел чужим словом. Любил и умел их рассказывать, не давясь со смеху раньше времени, что в этом почтенном жанре категорически не рекомендуется. Этот, сам мне признавался, — его любимый.

        Муж и жена сидят у телевизора. Позднее утро.

        Жена: Сколько можно пялиться в этот ящик?! Поедем-ка лучше на пляж, надевай плавки, а я возьму купальник.

        Муж: Ты что, совсем спятила, сейчас же зима, мы в Оренбурге, какой пляж, какое море!

        Жена: Зачем ты так?

        Опять же, то ли смеяться, то ли плакать. Как в советских песнях, которые с чувством, один или хором, распевал в компаниях Лев Семёнович Рубинштейн. Так и слышишь: «Вчера говорила, навек полюбила, а нынче не вышла в назначенный срок!» 

        Назначенный срок.

 

18.01.2024

Книга. Большая-пребольшая

 

        Премия «Большая книга» — главное, ясное дело, событие литературно-книжного года. Кто победит, известно заранее. Ну конечно же, Захар Прилепин со своей книгой о Шолохове. Прилепин, думаю, и сам в этом нисколько не сомневался: на сцену Ленинки вышел уверенно, спокойно, чуть прихрамывая, как-то по-хозяйски. И говорил тоже уверенно, спокойно, кратко: пишу, дескать о том, что мне близко. А есть писатели, которые пишут о том, что им не близко? Если есть, то вряд ли им сопутствует удача. 

        И что же? Дальше приза читательских симпатий Прилепин не продвинулся. А первую премию (так и хочется сказать, и на этот раз) получил человек, считающийся сегодня едва ли не первым писателем России, — Евгений Водолазкин за свой последний роман «Чагин». Держался при награждении Евгений Германович, как всегда, достойно, скромно, поблагодарил жену и дочь: «Без них я бы ничего не добился»; уместно, изящно процитировал Сашу Соколова и тихонько, как-то незаметно, словно не выиграл, а проиграл, вернулся на свое место.

        Любопытные люди критики, все устроены одинаково. Получил первый приз — доброго слова не жди. «Очень слабый роман, бросила через несколько страниц», — говорит моя собеседница, известный журнальный критик. «Ну а ‘Лавр’?» — вяло сопротивляюсь я. «А что ‘Лавр’? Не понимаю, что с этим ‘Лавром’ так уж носятся. Если у нас писатели и получше». — «Кто же?» — спросил (вернее, хотел спросить) я. Но моя собеседница, прихватив бокал вина, улыбнулась мне на прощанье и растворилась в литературной толпе. Так и не знаю, кто же «покруче» интеллигентнейшего писателя и филолога Евгения Германовича Водолазкина, чьи книги, говорят, уже и в школах изучают.

24.12.2023

Опять двадцать пять, или «Вы еще живы?»

 

        Как же летит время! — приходит мне в голову эта свежая мысль. Кажется, еще совсем недавно… И вот двадцать пятая книжная ярмарка интеллектуальной литературы. Как всегда, реки разливанные любителей книги и, как всегда, трогательный вопрос остановившегося у нашего стенда. «Вы еще живы?» — «Живы, как видите». — «Не подскажете, я ищу пьесу Камю ‘Слепни’». — «Не Камю, а Сартра, и не ‘Слепни’, а ‘Мухи’». — «У вас ведь этот роман выходил?» — «Не роман, а пьеса. Да, выходил — шестьдесят четыре года назад». На этом диалог после красноречивой паузы завершается.

        Есть и истинные любители нашего журнала, бескорыстные, как эта миловидная, скромно одетая молодая женщина. На вопрос, какой номер ее интересует, следует лапидарный ответ: «Все». И ее слова (вернее, слово) не расходится с делом: она покупает все (!) номера «ИЛ» за этот год, все (!) за предыдущий и еще все тематические. И с этой нелегкой ношей («Есть женщины в русских селеньях») и с чувством выполненного долга уходит.

        Уходим и мы — на презентацию номера «ИЛ» с загадочным названием «Винтаж» и итальянского журнала «Slavia», который выпускает в Риме переводчица русской поэзии Клаудия Скандура и в последнем номере которого печатаются стихи нашего старейшего поэта-переводчика Евгения Солоновича. Един в двух лицах: в «ИЛ» девяностолетний Солонович — переводчик итальянской поэзии от Петрарки до Монтале, в «Славии» русский поэт в переводе Скандуры. Хотел было задать вопрос, а пишет ли Солонович собственные стихи на итальянском — писал же Бродский стихи по-английски, но отчего-то не задал…

        Кстати о Бродском. Привет юбиляру, обладателю престижной Римской медали, передала через Клаудию вдова Бродского Мария. Она теперь живет в Италии, в Милане и… чем занимается, мы не знаем. И этот вопрос я тоже хотел задать и тоже не задал: герой-то вечера в Гостином дворе не вдова нобелиата, а Солонович и Клаудия Скандура.

        Презентация собрала немало друзей журнала и прошла на ура, одни фотографии чего стоят. Стало быть, мы живы, может быть, не «живее всех живых», как вождь мирового пролетариата, но умирать, во всяком случае, не собираемся.

12.12.2023

За тридевять земель

 

        Предложение от АСПИРа (Ассоциация писателей России) звучало заманчиво: принять участие в ежегодном книжном фестивале «Берег» в Благовещенске и, «в награду» за выступление («О толстых литературных журналах» и «О биографическом жанре»), отправиться в двухдневный вояж в Китай. До китайского Хэй-Хо (звучит жизнерадостно, не правда ли?) рукой подать, он на противоположном от Благовещенска берегу Амура. Минус этого предложения только один: лёту без малого восемь часов и, как следствие, тяжелый jet lag; в Москве еще только собираются завтракать, а в Благовещенске садятся обедать.

        Расположился книжный палаточный городок в самом центре города на проспекте догадайтесь кого, в двух шагах от «одетой в гранит» набережной, откуда Хэй-Хо как на ладони — город-побратим, иначе не скажешь. Посетителей «Берега» немного, книги столичных издательств листают не без интереса, а вот покупают вяло, да и на наши выступления ходят без большого энтузиазма. Начинаешь говорить в присутствии человек пяти-семи, не больше, ближе к концу к импровизированной сцене подтянется еще столько же. Впрочем, слушатели доброжелательные, интересующиеся, задают вопросы, не всегда, правда, на тему, просят подписать книги. «Для Ларисы», «Моей любимой жене». Иные сохраняют инкогнито: «Поставьте свою роспись, пожалуйста».

        Говорил я долго и с пафосом, оплакивал, как водится, незавидную судьбу «толстяков». А мог бы ограничиться всего одной здравой и лапидарной мыслью блестящего Андрея Битова: «Когда стало можно, стало все равно». А вот московскому издательскому десанту было не все равно. Представители «Альпины нон-фикшн», «НЛО», «Ad Marginem», АСТ активно, энергично рекламировали свой книжный товар, а вечером, когда шатры пустели и книгочеи разъезжались по домам в своих праворульных, с многолетним пробегом авто, столь же энергично поглощали жареные пельмени по-китайски, запивая их русской водкой и запевая советскими песнями, которые исполнял главный устроитель и вдохновитель «Берега» и еще многих книжных ярмарок Михаил Фаустов (нет, это не псевдоним). Человек-Гора, точно Гулливер в Лилипутии, Фаустов мгновенно решал все вопросы, все знал, всем, как истинный старожил, помогал и всем, похоже, был искренне рад. Главное его достоинство и залог побед — не вникать. В том числе и в собственные проблемы. В Китае Фаустов забыл в ресторане очки, я бы, оглашая улицы горькими стенаниями, побежал их искать, он же только отмахнулся: «Это у меня за поездку уже пятые».

        Это под его чутким руководством мы на третий день пребывания в Благовещенске отправились в Китай — «вишенка на торте», как теперь принято говорить, нашего путешествия. Десять минут на маленьком пароходике, забитым до отказа русскими и китайскими «мешочниками» — и вы в Китайской Народной Республике. Границу я перешел не заметил как, это для Александра Сергеевича «имела она что-то таинственное». Ровным счетом ничего таинственного, мы ж помним: русские и китайцы — братья навек. И ведь не пустые слова, идешь вдоль Амура и слышишь, как на противоположном берегу «Катюшу» распевают.

        Выходишь на набережную Хэй-Хо, такую же, в общем, как в Благовещенске, и тут сразу же вспоминаешь: «…хоть похоже на Россию, только все же не Россия». И не потому, что дома выше (иные этажей 40-50). Не потому, что магазинов и фонарей куда больше. Не потому, что на улицах не грязнее (а в Благовещенске пугали грязью и помоями). Не потому, что реклама ярче, агрессивнее, люди крикливее, шумнее, улыбчивее, доброжелательнее (может, правда, это с нами, туристами-лохами?). А потому, что ритм жизни другой, куда более деловой, наступательный, энергичный. Это, с одной стороны, приятно, «жить хочется», с другой, пожалуй, несколько утомительно. Уж больно опекают. Заглянешь в сувенирную лавку (имя им легион) — без покупки, пусть и грошовой, ни за что не выйдешь: облепят и что-нибудь да всучат. Идут за тобой по пятам и из лучших побуждений советуют, предлагают, навязывают. Не знаешь, куда бежать, где спрятаться. То ли дело Благовещенск. Там за тобой никто не гонится, никто ничего тебе не навязывает. А иной раз в магазине так на тебя посмотрят, что захочешь не купишь.

        Впрочем, я несправедлив и к Благовещенску, и к Хэй-Хо. Это все от jet lag’а, не иначе. И, как бывает, когда хозяева чересчур гостеприимны, чересчур шумны, говорят на непонятном языке, очень уж усердно тебя опекают — хочется поскорей домой. Да вот беда: до дому — говорил уже — восемь часов лёту! 

        Хэй-Хо! Чем не пиратский клич?

30.09.2023

«Вожусь еще...»

 

        Не раз приходилось писать о том, как в последние годы хиреет профессия литературного редактора: править перевод недосуг, да и с языком оригинала редактор не на дружеской ноге. Как перевел (написал) автор, так его текст и выходит из печати, разве что корректор вставит пару запятых, да поменяет «не» на «ни».

        В такой ситуации вся ответственность ложится на переводчика, он читает свой перевод первым, и он же нередко последним: спасение утопающих... Переводчики старой школы, число которых с каждым годом становится, понятно, все меньше, хорошо это понимают и шлифуют свой, казалось бы, безупречный, зачитанный до дыр текст без конца, не отдадут его издателю, пока не отутюжат до блеска. Возятся с ним, как говорится, до последнего, отсылают в редакцию неохотно, еще бы разок прочесть.

        «Возиться» — любимое слово скончавшегося неделю назад моего друга, филолога и переводчика Марка Гринберга. «Пока не могу, — не раз говорил он мне в ответ на мою просьбу дать свой перевод в журнал, — вожусь с ним еще». «Возился» Гринберг с переводами с трех основных языков, с немецкого и французского главным образом, диапазон его переводческих, филологических интересов был необъятен: стихи, эссеистика, художественная и документальная проза, научные статьи по лингвистике, психологии, искусствоведению. Переводчику Гринбергу крепко доставалось от редактора Гринберга, результатом был он доволен редко, на похвалы издателей реагировал кисло: «Знаем, знаем...». Незадолго до смерти наказывал жене: «Перевод еще не готов, в издательство в таком виде не отдавай».

        Перевел Гринберг за свою относительно недолгую жизнь (когда он умер, ему еще не было семидесяти) немало, но не счесть иноязычных текстов, поэтических и прозаических, от которых он по разным причинам отказывался. Аргументы: «не мой автор», «не моя тема», «не успею». И то сказать, в выборе авторов Гринберг был едва ли не дотошнее, принципиальнее, строже к себе, чем в авторедактуре. За полгода до смерти он рассказывал мне, что ему предложили перевести с английского пухлый том о книгоиздании в Европе XVIII века. Марк долго думал — заказ-то выгодный, и в конце концов отказался: «Тема мне чужая, да и с английского... — нет не возьмусь».

        И еще один штрих. Марк Гринберг был неизменно строг к себе — и терпим, доброжелателен к своим авторам, в том числе и к тем, кто этого не заслуживал. Все, кто работал с ним в «Отечественных записках», не дадут мне соврать. Есть редакторы, таких много, которых хлебом не корми — дай пожаловаться на своих авторов, все они сплошь и бездари, и невежи, ничего не поняли, наделали кучу ошибок, все пришлось переписать. Гринберг до этих жалоб не опускался, он не переписывал текст, как это делают сегодня лихие рирайтеры; он его улучшал, совершенствовал, вытягивал, доводил до ума, «ставил на ноги», как он любил выражаться, старался сохранить авторское слово, интонацию — если было что сохранять.

        Марк Гринберг был постоянным автором нашего журнала, печатался, правда, не часто. Пообещает дать в номер подборку стихов или эссе, но как не спросишь, когда же? — ответит: «Вожусь еще».

17.09.2023 (дата написания: 24.07.2023)

Един в трех лицах. К столетию Григория Бакланова

 

        Для одних Григорий Бакланов – известный писатель, «яркий представитель», как писали (пишут?) в школьных учебниках, «лейтенантской прозы»; далеко не все сегодня понимают, что значит это словосочетание. Для других – многолетний главред одного из самых видных наших «толстяков» – «Знамени».

        Для меня же Григорий Яковлевич (Бакланов всегда, неизменно обращался ко всем, и ко мне тоже, несмотря на разницу в возрасте, по имени-отчеству) был инициатором и руководителем «Пушкинской библиотеки» – стотомника лучших произведений русской литературы, выходившего в московском издательстве «Слово».

        В конце 90-х – начале нулевых имя филантропа Джорджа Сороса (не к ночи будь помянут) было у всех на виду и на слуху. Фонд Сороса, сейчас забытый, а иной раз и проклинаемый, сделал для России много, очень много полезного. От интернета до переводных книг по гуманитарным наукам, от учебников до культурных проектов и поддержки тех же многострадальных толстых журналов. Впрочем, книжные проекты Сорос недолюбливал, поддерживал неохотно, усматривал в них коммерческую выгоду.

        Но члену Наблюдательного совета (страткома) фонда, известному прозаику Григорию Бакланову Сорос отказать не мог. И сейчас во многих библиотеках России стоят темно-синие, в золоте, внушительные тома – от «Повести временных лет» до Шаламова, от Фета до Бродского.

        Бакланов был упрям и последователен, на каждом заседании страткома напоминал – вежливо, но твердо, бескомпромиссно, – каким подарком для российского книгочея будет «Пушкинская библиотека». Обошелся подарок заокеанскому филантропу в цифру со многими нулями, но получился на славу. 

        На правлении проекта «Пушкинская библиотека» шли горячие споры: выпускать двухтомник Тургенева или однотомник, включить в трехтомник Достоевского «Подростка» или лучше малую прозу. (Победил «Подросток»: Бакланова, руководителя проекта, уговорил член редакционной коллегии Лихачев.)

        Бакланов и тут был вежлив, корректен (пожалуй, его главная, самая подкупающая черта), однако и он, случалось, вступал в бурный спор со своим старым другом-однополчанином  Львом Лазаревым – каким быть трехтомнику военной прозы. Старики, как в свое время на фронте, не уступали друг другу «ни пяди земли»; оба эту тему знали досконально: Бакланов как прозаик, Лазарев как критик.

        Говорят, сегодня многие книги, поддержанные фондом, в том числе и «Пушкинскую библиотеку», выносят на помойку и чуть ли не сжигают. Не хочется в это верить, но если это так, хорошо, что Бакланов не дожил.

        Лично я знал Бакланова плохо и мало, если и разговаривали, то больше о делах, и писать о нем подробно, с близкого, так сказать, расстояния, не возьмусь. Да, вежлив, образцово воспитан, подтянут – джентльмен, корректен, и – может, самое главное – предан делу. И как прозаик, и как редактор журнала, и как вдохновитель стотомной «Пушкинской библиотеки».

        Един в трех лицах.

3.09.2023

«На порог бы не пустили…»

 

        «Было время, процветала в мире наша сторона», – читаем у Александра Сергеевича Пушкина. Да, было время, когда в наш журнал, да и в другие толстые журналы, неиссякаемым потоком шли письма читателей. Грозные и ласковые. Любовные и недовольные. «И зачем вы напечатали этот роман?», «Читала повесть (имярек) – не могла оторваться», «Совсем нет конструктивной критики!», «Где юмор? Ваш – беззубый!», «Так хочется побольше почитать про Французскую революцию!», «Давно не было ничего моего любимого Камю!» (а он-то бедный, давно на том свете), «Зачем вы печатаете этого разудалого развратника Хемингуэя?!». И так дальше. Feedback налицо.

        Ныне – хорошо ли, плохо ли – с фидбеком у толстых журналов дела обстоят неважно. Отзываются на наш журнал немногие. А если и отзываются, то чтобы не про журнал поговорить, а поделиться своими нешуточными проблемами. Или прислать свой перевод: «Дорогая редакция, с детства перевожу стихи. Есть и проза. И сказки, и т. д.». Поэтому письмам читателей (некогда у нас была даже такая рубрика — «Письма читателей») мы всегда рады, чувствуем приобщенность.

        Даже вот таким: « ‘Иностранная литература’ уже давно превратилась в позорище. Там нет ни одного профессионала. В советское время их бы на порог не пустили».
        Пускаться в спор – пустое дело. Нет, мол, журнал не позорище. Нет, мол, в журнале работают неплохие профессионалы. Такой «обмен мнениями» называется «стрижено – брито», он лишен всякого смысла. Да и спрашивать у автора письма, что ему так уж не понравилось на страницах «ИЛ», – тоже, пожалуй, лишнее.

        Отзовусь только на третью и последнюю фразу этой лапидарной инвективы насчет «на порог бы не пустили». Вот тут не могу с автором письма не согласиться. В старую, еще советскую, «Иностранку» нас и правда на порог бы не пустили. Читаю журналы конца 50-х для нашей рубрики на сайте «Архив» и вижу, как последовательно, бескомпромиссно боролась «Иностранная литература» с оголтелым мировым империализмом, его продажной культурой.
        Нет, ни за что не пустили бы!

 28.08.2023

О Ларисе Георгиевне Беспаловой

 

        1980 год. Огромное везение. Меня, начинающего (хотя уже тридцать три) переводчика, пригласили в английский переводческий семинар под руководством самой Марии Федоровны Лорие (рука не поднимется поставить инициалы). В семинаре лучшие из лучших: Елена Суриц, Инна Бернштейн, Владимир Муравьев — и Лариса Беспалова.
         Рано радовался. Обсуждение перевода моего рассказа — как сейчас помню, Энгуса Уилсона «Не от хорошей жизни» — вылилось в коллективное избиение, так хулиганы-десятиклассники расправляются с интеллигентным очкариком «из хорошей семьи». И били, самое обидное, за дело: не выдумывай, чего нет в оригинале, сплошная отсебятина. «И в словарь заглядывать порой очень даже не мешает». Эта ироническая реплика принадлежала Ларисе Беспаловой.
         И сколько же подобных реплик за сорок с лишним лет нашей дружбы я от нее услышал! Не в свой адрес, по счастью. И не я один: благодушием, христианским всепрощением Лариса Георгиевна не отличалась. Говорила — правда, подчеркнуто вежливо — правду-матку и как редактор автора не щадила — получал то, что заслужил. И даже больше. Не щадила и авторитетов, на все и всех имела собственное мнение — выношенное, аргументированное, иной раз парадоксальное; мы часто спорили. Да, была неприступно сурова. Сурова и справедлива. Даже лучшие переводчики получали от нее свои рукописи, беспощадно, густо правленные остроочиненным карандашом. Когда давали ей перевод на редактуру, то говорили: «Что-то скажет княгиня Марья Алексевна?» Русскую литературу, к слову, хорошо знала и часто и к месту цитировала; это и в ее переводах чувствуется.
         Но если уж кого любила, того любила. Наш журнал, к примеру. Приходила в редакцию за каждым номером, звонила мне после каждой моей публикации, шутила: «Не от себя лично, токмо от благодарного читателя». Похвала в ее устах дорогого стоила — дело знала. Незаметно войдет маленькая, строго, со вкусом одетая, в красивом шейном платке и в маске (пандемия давно позади) пожилая женщина — старухой ни за что не назвать. Войдет, сядет, поговорит о том о сем, возьмет журналы, внезапно, на полуслове, поднимется, скажет напоследок свое обычное: «Бойся гостя стоящего», посмеется над моим: «В вашем случае, Лариса Георгиевна, не хозяева устают от гостей, а гости от хозяев». И так же тихонько, пообещав в самом скором времени прийти снова, степенно удалится.
         Обещание не сдержала. Вчера, во второй половине дня позвонил Виктор Голышев: «Саш, вы в курсе?» Что тут скажешь, не говорить же банальности, когда прощаешься с таким человеком. Только одно: «Без Беспаловой жить не в пример хуже, чем с Беспаловой».

27.07.2023

 

         Мой сегодняшний пост носит исключительно информационный характер. Не за горами августовско-сентябрьская книжная ярмарка, ММКЯ, — расшифровать трудности не составит. А на книжной ярмарке предстоит вручение традиционных премий нашего журнала. Написал «традиционных» и сообразил, что последние годы наша редколлегия традиции придерживалась не в полной мере. В прошлом сентябре, например, вручались премии сразу за 2019-й, 2020-й, 2021 годы; в пандемийную пору мы задолжали нашим переводчикам, нашей гордости и хвале, за целых три года. И вручались эти премии не в рамках ММКЯ, а на Конгрессе переводчиков, при активном содействии нашего давнего друга и партнера Института перевода. Нашего, можно сказать, зеркала: мы переводим с иностранного на русский, они — с русского на иностранный, дают гранты зарубежным издателям, публикующим на «своем» языке современную и классическую русскую литературу. Издателям из дружественных стран, разумеется.
         Напоминаю читателям, наших премий пять, и в этот раз вручаем мы их за 2022 год. «Иллюминатор» — за лучшую книгу, переведенную на русский или написанную о каком-то значимом явлении зарубежной культуры. «Инолит» — за перевод большой прозы (романа, повести), напечатанной в журнале. «Инолиттл» — за перевод малой (little) прозы или поэзии, опубликованной в журнале. Премия имени Зверева — за критическую статью или эссе в «ИЛ». Алексей Зверев, кто не знает, был известным критиком-американистом, он много печатался в журнале и несколько лет был заместителем главного редактора «ИЛ». И Премия памяти Соломона Апта — начинающему переводчику, пробившемуся на страницы журнала «ИЛ». Соломон Апт — опять же кто не знает — блестящий переводчик с немецкого и классических языков. Что он перевел? Да самую малость — всю немецкую литературу. И не сочтите это гиперболой.
         Почему я пишу о наших ежегодных премиях так подробно? Ответ прост: мы хотим, чтобы не только члены редколлегии, но и наши читатели выбрали лучших переводчиков, поэтов, критиков, эссеистов в этих пяти номинациях. Выбирайте лучших вместе с нами. И помните, в этом году премии вручаются только за публикации в «ИЛ» в прошлом, 2022 году.

21.07.2023
 Иван, не помнящий родства
 
       Мой письменный стол в редакции завален номерами «Иностранной литературы». Нет, не 2022-го или нынешнего 2023 года, а журналами почти семидесятилетней давности — 1955-56 года рождения.
       Проект «Иностранная литература» берет свое начало в июле 1955 года, но не с нуля. Были еще «Вестник зарубежной литературы», выходивший в стародавние времена, до революции, и достопамятная «Интернациональная литература», ныне библиографическая редкость, которая выходила в 30-е годы, печатала без страха и упрека Мальро, Хаксли и даже самого Джойса, а в самом начале сороковых, торжественно отметив славное шестидесятилетие сталинского командарма Климента Ворошилова и не менее славное подписание Договора о ненападении с нацистской Германией, благополучно почила в бозе за отсутствием репрессированного редакционного коллектива.
       В оттепельные годы, спустя без малого пятнадцать лет после смерти «Интернациональной литературы», ей на смену пришел журнал с почти таким же названием, и начиная с июля 1955 года «Иностранная литература» («Иностранка») уже 68 лет подряд исправно выходит двенадцать раз в год. Окно в Европу было в очередной раз прорублено.
       Не спешите, однако, радоваться. И что же мы видим в этом окне? Увы, ничего примечательного: идеологический диктат такой же, как и до войны, апрельские номера (день рождения Ленина), а также ноябрьские (день рождения Октябрьской революции) можно смело не открывать вовсе. В остальных же десяти из номера в номер печатаются испытанные друзья Советского Союза: Бернард Шоу, Лион Фейхтвангер, Говард Фаст, Джеймс Олдридж, Эрскин Колдуэлл, Луи Арагон. Читатель вынужден довольствоваться по большей части слабыми, тенденциозными романами с предсказуемым финалом вроде «Брат мой, враг мой», бойкими виршами с китайского, хинди и языков угнетенных народов Африки в духе соцреализма и статьями партийных литературоведов вроде Бориса Сучкова, Татьяны Мотылевой или Романа Самарина, где неизменно дается принципиальная классовая оценка.
         Не спешите, однако, и огорчаться всерьез. Пройдёт несколько лет и на смену Александру Чаковскому (не путать с Петром Ильичем и Корнеем Ивановичем), зарекомендовавшим себя спустя годы и годы в «Литгазте», где писали отличные криминальные очерки с моральным подбоем и остроумно, на грани фола, шутили на последней странице, - придут вскоре новые, более образованные и распорядительные главные редакторы, поменяется редколлегия. Появятся новые одаренные переводчики (Зонина, Голышев, Суриц, Грушко, Апт). Новые яркие, думающие (простите за пошлый эпитет) критики: Лакшин, Аннинский, Зверев, Анастасьев, Владимир Муравьев, Скороденко. И вид из прорубленного в Европу, а также в Америку, Азию и Африку окна станет куда более живописным. Пойдут открытия, громкие имена чуть ли не в каждом номере: Селинджер, Воннегут, Генрих Белль, Грэм Грин, Умберто Эко, Габриэль Гарсиа Маркес, Кобо Абе…
          Обычно начинают за здравие, а кончают за упокой. Мы  наоборот. Да и кончать не собираемся.

16.07.2023

Библионочь, или «Как в жизни»

 

       В этом году моя библиотечная ночь началась в четыре часа пополудни. А на самом деле гораздо раньше. Предупредительные устроители что ни день присылали мне по вотсапу, чтобы правильно меня представить, жизненно важные вопросы. «Вы писатель или переводчик?» — «И то и другое». «Преподаватель МГУ?» — «Нет, профессор РГГУ». «Переводите только с английского?» — «Только с английского». «Вы председатель литературной Гильдии?» — «Нет, такой Гильдии, насколько я знаю, не существует, я председатель правления Гильдии ‘Мастера литературного перевода’». Покорно, и далеко не в первый раз, отвечаю на эти немудреные вопросы — готов, как говорится, соответствовать.

       Рассуждать с микрофоном в руке о судьбах литературы, современной и классической, русской и зарубежной, меня пригласили не одного. Вместе со мной выходит на сцену актового зала РГБ, по-старому Ленинки, молодая, красивая и талантливая Вера Богданова — известная писательница (таков общий глас — я не читал). Устроители обещали несколько сотен зрителей. Сколько человек нас с Верой слушают, из-за слепящих, направленных на сцену, прямо в глаза, юпитеров толком не разберешь, но о «сотнях» не может быть речи — хорошо если пришли человек тридцать-сорок, а то и меньше. И то сказать, солнце, субботний майский день — до книг ли? Но те, что пришли, внимают благожелательно, заинтересованно, а потом задают вопросы — как обычно, далеко не всегда по теме. Вопросы из разряда «наболевшее»: тот, кто говорит со сцены в микрофон, обязан знать ответы на все вопросы, не только литературные.

       Тема же нашего выступления: «Чему учит литература?» И тут мы с Верой Богдановой солидарны: литература — если только это не назидательный трактат — не учит ровным счетом ничему. Того, кто тщится научиться жить у Толстого или Бальзака, читая роман, пьесу или стихотворение, постигнет глубокое разочарование. Литература ведь не жизнь, хоть жизнь и описывает. Да и то не всегда, и не нашу с вами, сегодняшнюю. Досадное заблуждение считать, будто в жизни нам встречаются Ноздревы, Дэвиды Копперфилды, Сноупсы, Растиньяки или Буденброки. Да, похожих на Сомса или Сванна сколько угодно — но тождественных нет и быть не может. Не только — вспомним Мандельштама — «живущий несравним», но выдуманный художником (и не только слова) — тоже. Они, книжные герои, принадлежат другому миру — литературному. Миру, который к жизни имеет отношение весьма опосредованное, а иной раз — вообще никакого. «Как в жизни», «Как живой» говорим мы про полюбившихся персонажей, не отдавая себе отчет в том, что эта похвала — не более чем фигура речи.

03.07.2023

Неожиданный Драйзер
 

       Ассоциации — упрямая вещь. Шекспир ассоциируется с «Гамлетом», Франц Кафка — с «Процессом», Стендаль — с «Красным и черным», Гоголь — с «Мертвыми душами», Теккерей — с «Ярмаркой тщеславия». Ну а Теодор Драйзер, понятное дело, — с «Американской трагедией» или с «Трилогией успеха».
Но уж точно не с любовным романом. Драйзер — и любовный роман?! Оксюморон, одно слово. А между тем американский классик — и это, как теперь говорят, медицинский факт — автор любовного, можно даже сказать, эротического романа с соответствующим бередящим кровь названием — «This Madness» («Это безумие») и подробностями (пикантными!) из его, Драйзера, собственной жизни.
       Хотите сюрприз? Этот роман, словно бы оправдывая его название, я взялся переводить для «ИЛ». Драйзер переводился и издавался десятки раз — коммунист, друг Страны Советов как-никак, а вот «Этим безумием» советские издатели и переводчики пренебрегли. И то сказать: эротика не к лицу прославленному автору американского социального романа.
       Состоит «Это безумие» из трех новелл, в героиню каждой новеллы автор одно — недолгое — время был влюблен, героини же — Аглая, Элизабет и Сидония, красавицы и умницы как на подбор — отвечали ему взаимностью, причем любили не только его самого, жуира и циника, но и его творения. Элизабет, самая яркая из героинь, эдакая Дюймовочка с золотыми волосами, не только исправно читает рукописи живого (на то время) классика, но их правит и даже иной раз довольно нелицеприятно о них отзывается. Критику, впрочем, мастер воспринимает снисходительно, цену себе он знает.
И еще один сюрприз напоследок. Мы задумали сделать номер о любви — не все же печатать прозу и стихи про войны, политику, болезни и смерти. Что войдет в этот номер, пока неизвестно: выбор, как вы догадываетесь, необъятен. Но в том, что мы включим в любовный номер «Это безумие» Теодора Драйзера, сомневаться не приходится.

17.06.2023
Книгочеи
 
       Дворцовую площадь не узнать, она вся покрыта разноцветными шатрами, и если бы не выведенные на них аршинными буквами A, B, C и т. д. (непатриотично, надо бы арабскими), то может показаться, что из одного из них выглянет, сверкая подведенными очами, Шамаханская царица или в шлеме и в кольчуге, бесстрашный и неподкупный, Дмитрий Донской.
       Но нет, время шамаханских цариц и чудо-богатырей прошло безвозвратно. В шалашах книги, тысячи книг на все вкусы — ежегодный петербургский Книжный салон. А чтобы листать, читать на ходу и слушать авторов, увлеченно рассуждающих о своих творениях, было не так скучно, на импровизированной веранде над шатровым городом «наяривает», ежась от холода (в СПб градусов 10-12, не больше), лихая, громкоголосая рок-группа.
       Моя книжка «Агата Кристи. Свидетель обвинения» вышла давно, а презентации продолжаются. Написать книгу может любой дурак — прозорливо говорил некогда ядовитый скептик, британец Сэмюэль Батлер, — а вот продать ее дано мало кому. Татьяне Стояновой (АСТ, редакция Елены Шубиной) — дано.
       На главный, самый распространенный вопрос моей аудитории, почему вы решили написать биографию Кристи, что, мол, вас подвигло, я отвечаю всегда одно и то же: «Видите ли, книгами Кристи зачитываются уже не один десяток лет, а вот обстоятельства ее жизни (за вычетом некоторых эпизодов, например, ее двухнедельного исчезновения) известны мало кому». Это злосчастное исчезновение знаменитой писательницы (шантажная попытка с негодными средствами вернуть уходящего от нее любимого мужа) — моя «вишенка на торте», ведь жизнь королевы детектива была — по нашим понятиям, по крайней мере, — более чем благополучной, а значит, не слишком увлекательной.
       Но вишенкой этой лакомятся далеко не все, измерить меру моего невежества и верхоглядства тщатся многие слушатели. До чего ж «буквоедский», «книгочейный» у нас народ, все-то им расскажи, все-то им разъясни! «А Вам нравится ‘Автобиография’ Агаты Кристи?», «Какой из ее детективов ваш самый любимый?», «Какие фильмы по ее книгам вы смотрели?», «Какой режиссер вам больше по душе?». Далее следует длинный список неведомых мне театральных и кинорежиссеров, переложивших романы Кристи с бумаги на сцену и на экран.
       Отброшенный подобными нокдаунами к канатам, отбиваюсь от кристифилов из последних сил и с нетерпением жду спасительного гонга: это когда модератор (пардон, ведущий) объявляет «фотосессию». Но даже тут, увы, возникают подводные камни:

— Подпишите, пожалуйста.
— Кому?
— Для Ларисы.
Пишу: «Ларисе».
— А можете дописать «с любовью»?
— Как нечего делать.

       И что же получается: «Ларисе», «подпись», «число», «с любовью». Любит Ларису, стало быть, вовсе не читатель непревзойденной Агаты, а ее автор. Который Ларису в глаза не видел...

29.06.2023

Великий переводчик

 

       Полно, уж не оксюморон ли это? Ведь мало кто читает набранные петитом на обороте титула слова: «Перевод с английского (греческого, финского, фарси) такого-то». Раз книга по-русски, значит, русская, значит, и написана по-русски.
       Издатель (не всякий, а, так сказать, среднестатистический) любит порассуждать о том, как важен для него, издателя, труд переводчика, как этот труд сложен и почетен. Однако же платит за перевод, даже и маститому переводчику, сущие копейки, редактирует его, прямо скажем, далеко не всегда идеально выполненную работу, вполглаза, не слишком себя и своих сотрудников утруждая. Перевод — дело десятое; куда важнее, чем перевести, — издать книгу и, главное, — ее продать. Издатель и переводчик, что бы там ни говорили, союзники далеко не всегда; цели ведь у них, в сущности, разные: первый — хозяин, второй — работник. Ему, работнику, — вспомним Маркса — нечего терять, кроме своих цепей. Прямо как пролетарию. Пролетарию переводческого труда. Шутка.
       А что же сам переводчик? Как сам он себя оценивает? Переводят ради искусства очень немногие «лошади просвещения», большинство же — для заработка, который, повторимся, весьма скромен. И, что обиднее всего, многие переводчики не слишком уважают свою профессию, относятся к ней потребительски. И то сказать, раз платят гроши, значит, чтобы хоть что-то заработать, прокормиться, быть на плаву, надо переводить побыстрей. Быстро, известное дело, не значит хорошо. Если переводишь детектив или фэнтези, или исторический «камзольный» роман вроде «Анжелики» четы Голон, то можно и быстро, качество от скорости, верхоглядства пострадает не особенно. К тому же читатель массовой переводной литературы не очень-то взыскателен, ему важно — я уже писал — не «как», а «что». Он не читает, а глотает, и придираться к стилю, к буквализму, к нескладным словосочетаниям, к нарушению логических связей, к вяло, неубедительно очерченной психологии персонажей, к топорным диалогам он не станет. Переводчик средней руки это знает — и поспешает; идет своему неразборчивому читателю навстречу. И издателю тоже, ведь это он его торопит.
       А если это не Чейз, а Фолкнер? Не Стаут (хотя и он не так уж легок для перевода), а Марсель Пруст или Маркес? Или наши Платонов или Лесков? Тут, как говорится, поспешишь — людей насмешишь. Переводчик таких грандов о заработке думает меньше всего, даже первоклассный переводчик русской прозы, Пушкина, Платонова и Гроссмана, англичанин Роберт Чандлер, член Международного совета нашего журнала, в золоте, прямо скажем, не купается...
       Вот и получается, что единой профессии, называемой «литературный переводчик», строго говоря, не существует. Как и в литературе — оригинальной, не переводной — есть художники, и их ничтожно мало. И есть ремесленники — имя им легион. Последних великими переводчиками никак не назовешь.

22.05.2023

«Непохвальное понятие»
 

       Какое-то время назад в редакцию «ИЛ» решительным шагом вошел молодой человек и громким, хорошо поставленным голосом объявил, что прожил в Южной Америке (то ли в Перу, то ли в Колумбии, не помню) пятнадцать лет и свободно владеет испанским языком. Поделившись со мной этим довольно, впрочем, заурядным событием, молодой человек, о чем несложно было догадаться, предложил свои услуги. «Могу перевести для вас роман или пьесу», — сообщил он мне благую весть. И был крайне разочарован, когда я, в свою очередь, предложил ему для начала сделать пробный перевод.
       В самом деле, существует ли гарантия, что свободно изъясняющийся на иностранном языке будет умелым литературным переводчиком с этого языка? Увы (или к счастью) — нет. Даже самый что ни на есть превосходный синхронист вовсе не обязательно способен стать столь же превосходным литературным переводчиком. Слово одно — «переводчик», а профессии разные. В словосочетании «литературный переводчик» главное слово не существительное, а прилагательное, не «переводчик», а «литературный». Переводчик романа или рассказа, тем более стихотворения, должен обладать литературными способностями, хорошим литературным вкусом и начитанностью. Верно, знание языка, с которого переводишь, что и говорить, немаловажно. Но куда важнее знание языка своего собственного, того, не с которого переводишь, а на который.
       Отдаю себе отчет: Америки я не открываю. Однако сколько ни «твердили миру», что залог успеха литературного переводчика — владение СВОИМ, а не ЧУЖИМ языком, что установка на точную передачу языка подлинника не способствует успеху, — любителей дословного перевода предостаточно, и среди них вовсе не только те, кто переводит дословно потому, что не понимают смысл оригинала.
       В очередной раз я убедился в этом сейчас, когда, по всей видимости, впав в детство, сел перечитывать «Оливера Твиста» в переводе весьма авторитетного переводчика старой, так называемой кашкинской школы, А. В. Кривцовой. С языком «с которого» у переводчицы все в полном порядке, а вот с русским — хотя плохим ее перевод никак не назовешь — проблемы есть. Неуклонное, я бы сказал, принципиальное стремление маститой переводчицы к точности любой ценой не помогает, а мешает получить удовольствие от замечательной остроумной, эмоциональной диккенсовской прозы: «...мальчик был ошеломлен и потрясен», «молодой человек, на вид пристойный, но бедный», «...внутри у нее все застыло», «мое маленькое имущество», «мальчик так долго занимался наблюдением», «обнаружил весьма непохвальное понятие...»
       Такой подход, на мой вкус, — понятие непохвальное.

12.05.2023
 
Взгляд со стороны, или Исчезающая профессия
 
 

       Еще четверть века назад профессия литературного редактора считалась важной и почетной. К редактору прислушивались, редактора побаивались, ведь от него в значительной мере зависело, попадет ваш труд в печать или нет, хорошо читается написанный или переведенный вами текст, или читатель будет спотыкаться на каждом шагу. Реплика редактора: «У меня есть к вам вопросы, и их немало» еще совсем недавно повергала автора, и не только начинающего, в трепет. Листаешь распечатку с правкой редактора — и твои самые худшие прогнозы сбываются. В тексте, еще неделю назад казавшемся тебе верхом совершенства, теперь нет живого места: что не вычеркнуто, то подчеркнуто, на полях читаешь: «Стиль!», «Неточно!», «Смотри оригинал!», «Это не по-русски!»
       Сегодня же эти унизительные и, увы, нередко справедливые редакторские выпады вам больше не грозят. Беспокоить вас своей въедливой правкой редактор не станет, правка, если она и есть, сведется к минимуму. Спустя пару недель вы звоните в издательство, хотите узнать, когда редактор «снимет» с вами вопросы — и получаете ответ, на который рассчитывали меньше всего: «Верстка уже прочитана корректором, на днях ваш перевод уходит в типографию». Даже не знаешь, смеяться или плакать.
       Да, роль редактора в наше время, за редкими исключениями, сведена на нет. Если раньше редактор вашего перевода читал его, как принято было говорить, «с пальцем», то есть сверял его пословно с оригиналом, то теперь у редактора нет ни желания, ни времени вами заниматься — сроки ведь всегда поджимают. Да и язык, с которого делался перевод, редактор, даже опытный, большей частью не знает или знает весьма посредственно. «Заморачиваться» не будет — пригладит шероховатости, что-то, совсем уж маловразумительное, выправит, перепишет «своими словами» и возьмется с сознанием выполненного долга за другой столь же небезупречный перевод.
       Когда не стало времени на подготовку качественного перевода? Когда издатель потерял интерес к кропотливой издательской работе? Произошло это в те уже далекие годы, когда у нас появилась долгожданная свобода печати и резко вырос ассортимент переводной литературы, на читателя бурным потоком выплеснулись детективы, фэнтези, эротика, все те жанры, которые советская цензура не жаловала. Тогда-то и возникла насущная необходимость не в ХОРОШЕМ, а в БЫСТРОМ переводе. Затянет редактор работу с переводом, будет вместе с переводчиком его неустанно шлифовать — и более прыткий конкурент тебя опередит: подсуетится с правами и выпустит «Анжелику», или «Убийство в „Восточном экспрессе“», или восьмисотстраничного Стивена Кинга быстрей тебя. Да, его перевод будет хромать на обе ноги — но так ли уж это важно? Ведь потребитель Кинга или Кристи на перевод, как правило, внимания не обращает. «Что» для него важнее, чем «как».
       До последнего времени я считал, что это наша — российская — беда, что наши зарубежные коллеги к своему редакторскому труду относятся куда более ответственно и профессионально. И что же? Оказывается, смерть редакторской профессии — явление, так сказать, общечеловеческое. Анн Кольдефи-Фокар, известная переводчица на французский язык русской классики от Гоголя до Солженицина и Сорокина, доходчиво объяснила мне, когда я брал у нее интервью для нашего журнала, что во Франции институт редакторства давно уж почил в бозе. Роль редактора, сказала она, исполняет во французском издательстве... корректор, а редактировать ваш перевод должны вы сами или, в качестве дружеской услуги, ваши коллеги по переводческому цеху. Верно, переводчик — если это хороший переводчик — сам себя пристрастно, порой безжалостно редактирует, но многие огрехи в своем тексте он все равно не увидит — «глаз замылился». И тут на помощь приходит редактор — без взгляда со стороны не обойтись. А его, этого взгляда, больше нет.
       Я, по обыкновению, преувеличиваю: есть конечно. В «Иностранной литературе», к примеру, редакторский цех, слава Богу, еще жив, редактор «Иностранки» по-прежнему «старомоден»: сверяет «с пальцем» перевод и оригинал. Уж он-то по собственному опыту знает: если хочешь, чтобы перевод читался, без взгляда со стороны не обойтись.

02.05.2023
 

И барский гнев, и барская любовь


– Какой у вас был тираж на пике? – поинтересовался у меня – и неспроста высокий чиновник Минцифры.
– На пике? – переспрашиваю, хотя догадываюсь, к чему он клонит.
– Ну да, когда у вас был самый большой тираж?
– В перестройку тираж достигал полмиллиона экземпляров, – докладываю я и точно знаю, каким будет его следующий вопрос. Он меня спросит: «А теперь какой?»
– А теперь какой?
– Две тысячи, – блею в ответ, привычно завышая тираж на 300 экземпляров.
Многозначительная пауза.
– Ну вот, комментарии излишни! – Чиновник доволен и пропускает мимо ушей мои, как видно, не слишком убедительные аргументы. Во-первых, – говорю, – сегодня, в рыночной жизни, полумилионных тиражей нет и быть не может. И, во-вторых, двухтысячный тираж для некоммерческого ежемесячного издания не так уж и плох.
Да, не так уж и плох, однако мы оба прекрасно понимаем, что жить на этот тираж без регулярной поддержки, прямо скажем, нелегко. Поддержка, впрочем, есть, скромная, но есть.
        Благодарю, выслушиваю попреки (увы, заслуженные), что не развиваю «электронный ресурс», сам же – и не в первый уж раз – думаю: так ли нужна нам господдержка, к которой мы так стремимся и к которой постоянно и во всеуслышание взываем?
        Было время, и время долгое, почитай, целое столетие, когда «толстяки» и впрямь были толстяками. Роман, выходивший в «Новом мире», или в «Знамени», или в «Октябре» (недавно, к слову, почившем в бозе), становился литературным событием государственного масштаба. Подписаться на толстый журнал, на нашу «Иностранку» особенно, было ох как нелегко. Толстый литературный журнал был таким же «дефицитом» (по счастью, забытое ныне слово), как апельсины, гречка или венгерские куры. Чтобы получать каждый месяц «Иностранную литературу», надо было «в нагрузку» (еще одно забытое выражение) подписаться на журнал «Коммунист» или на «Советский агитатор». Тиражи тогда, даже в доперестроечные времена, как говорится, «зашкаливали».
В то же время и спрос с государственного толстого журнала и его главреда был велик.
        Вспомним, сколько времени и сил положил Александр Твардовский, чтобы напечатать у себя в «Новом мире» «Раковый корпус» или «В круге первом» – и тот и другой роман, несмотря на все его старания, так и не был опубликован на страницах журнала, сам же Твардовский и его редколлегия вынуждены были с «Новым Миром» расстаться. Не повезло и «Жизни и судьбе» Василия Гроссмана: великий роман не только не вышел в «Знамени», куда предназначался, но был – сегодняшний читатель искренне удивится – арестован, экземпляры рукописи изъяты, и главный наш идеолог Михаил Андреевич Суслов объявил, что этот крамольный роман можно будет издать не раньше, чем лет через двести, советский читатель к такой книге еще не готов. По счастью член политбюро ЦК КПСС в своих прогнозах ошибся.
        Вот поневоле и думаешь: может, «честная бедность» нам, толстякам, если разобраться, на руку? Мы ведь уже забыли те «благословенные» времена, когда нас, главных редакторов толстого литературного журнала, могли в любую минуту вызвать на ковер в Отдел культуры ЦК и там, как крепостного на конюшне, «выпороть» за то, что печатаем невесть что и кого, какого-нибудь «буржуазного выкормыша» или «матерого врага советской власти». Быть может, лучше жить в нищете, но зато независимо, печатать то, что сами, по собственному разумению, считаем талантливым и важным. Догадываемся, что лучше считать копейки, чем бить челом и объяснять, почему наш редакторский выбор остановился на Шаламове или Грэме Грине, на таких книгах, как «Сто лет одиночества» или «Школа для дураков».

24.04.2023

 

Любовницы лорда Байрона
 
 

       И четырех месяцев не прошло, а в Гостином дворе вновь «зажигает» книжная ярмарка интеллектуальной литературы. Книги, альбомы, журналы, в том числе и наша «Иностранка», идут на ура; народ книги — одно слово (нет — два).
       В огромных стеклянных аквариумах, зонах семинаров, делятся своими творческим удачами, планами на будущее очень и не очень известные авторы, минут за сорок надо успеть рассказать о последней книге, о муках творчества, не забыть поблагодарить издателя, ответить на вопросы аудитории (микрофоны услужливо разносят юные красотки) и — last but not least, как говорят англичане, — поучаствовать в фотосессии — прямой издательский профит. «Для Ирины, пожалуйста», «Для Игоря, это мой парень, у него сегодня день рождения». Покорно подписываю своих Агату Кристи и Пэлема Гренвилла Вудхауса, украдкой вздыхаю, вспоминая подзаголовок второй книги («О пользе оптимизма») и, как и полагается редактору, «Для Ирины» исправляю на «Ире» и в книге, подписанной «Игорю», в последнюю минуту убираю «моего парня» — с ЛГБТ ныне шутки плохи. Постоянно забываю поставить число, почитатель вежливо на это указывает. Что ж, гении забывчивы, ничего не поделаешь...
       Главное событие нынешней ярмарки — пятнадцатилетие редакции Елены Шубиной (издательство АСТ). Елена Даниловна выпускает львиную долю книг современных русских (простите — российских) писателей, все, за редким исключением, книжные премии достаются авторам этой хрупкой и такой энергичной и деловой женщины. Перед читательскими толпами, заполнившими амфитеатр Гостиного двора, ведут диалог наши сегодняшние Толстой и Достоевский — Водолазкин и Юзефович, они тоже «птенцы шубинского гнезда», ее любимые авторы. Вести диалог труда не составляет, спора не получается, взгляды «высоких договаривающихся сторон» большей частью совпадают. А вот участие в фотосессии — дело и впрямь нешуточное, подписывать ведь приходится сотни экземпляров, к тому же живых классиков сторожат назойливые телевизионщики с камерами наизготовку. Любопытно даже, кто возьмет вверх, «Чагин» Водолазкина или «Зимняя дорога» Юзефовича. Предлагаю им заключить пари, кто больше подпишет книг.
       Приходит и мой черед. Елена Шубина и ее безупречная пиарщица (нам бы такую!) Татьяна Стоянова задумали круглый стол на тему: «Современные российские писатели об Англии», и в «аквариум» приглашаются Вячеслав Недошивин, автор книги о Джордже Оруэлле, Татьяна Агишева, написавшая книгу «Франкенштейн и его женщины» (она присутствует виртуально), и ваш покорный слуга все с той же Агатой Кристи.
«Франкенштейна» и «1984», спору нет, читали многие, но ведь любителей Агаты Кристи уж никак не меньше, а потому каверзных вопросов не избежать. Так и есть, напророчил: в первый ряд, прямо перед моим стулом въезжает в инвалидном кресле сурового вида женщина средних лет. Останавливается и перечисляет несколько романов королевы детектива, которых я, автор книги о Кристи, не только не читал, но слыхом не слыхивал. Приходится отшучиваться: «Если б существовала в мире справедливость, — говорю, — книгу про Агату Кристи следовало написать вам, а не мне».
       Моим коллегам приходится не так тяжело. Недошивин настаивает, что автор «Фермы животных» занимает одно из первых мест среди сотни лучших писателей ХХ века по версии журнала то ли «Тайм», то ли «Ньюсуик». Ох уж эти мне «версии», есть, подозреваю, и такие, ничуть не менее авторитетные, где Джордж Оруэлл и вовсе отсутствует. А Агишева увлечена писательницами-феминистками, кого только нет в ее коллекции: и сестры Бронте, и жены Шелли, и Элизабет Гаскелл, и Джордж Элиот (это тоже женщина, если кто не знает). Слушаешь Нину, она вещает у меня за спиной с огромного экрана, и кажется, будто писателей мужчин и вовсе не было, а те, что были, прозябают на задворках большой литературы. «Сколько же было в Англии замечательных писательниц!» — восклицает в упоении Нина Агишева. Ничего не остается, как пошутить вторично: «И все как одна — любовницы лорда Байрона».

12.04.2023
 
Оскар Уайлдер
 
        На канале «Культура» уже лет пятнадцать существует программа с интригующим названием «Игра в бисер» (читай Германа Гессе). Четыре литературных спеца (критики, литературоведы, преподаватели высшей школы, писатели и переводчики) во главе с постоянным ведущим, поэтом Игорем Волгиным (образован, доброжелателен, корректен) в течение часа разбирают по косточкам заранее выбранное (кем?) классическое произведение - русское или зарубежное. Жанр - на любой вкус, хоть роман, хоть стихи. 
        В финале этого нередко бурного обмена мнениями Волгин произносит обращенную к телезрителю одну и ту же чеканную фразу: «Читайте и перечитывайте классику. Ваш Игорь Волгин». И ведь не поспоришь - вот только многие ли телезрители последуют его совету?
Да, приглашенные эксперты, бывает, спорят, но миролюбиво, благожелательность Волгина передается всем. Подхватывают мысли друг друга, с энтузиазмом отвечают на вопросы ведущего, цитируют автора («Цитаты обязательны», - предупреждает директор программы) и, увлекшись, иногда говорят одновременно, перебивая друг друга, что категорически запрещается. 
        Случается, и шутят, но в рамках, с оглядкой, а то неровен час… Программа идет в записи, и если кто из экспертов позволит себе неосторожный намек или, пуще того, вольность (не дай бог идеологическую), то реплику эту из программы изымут, а вольнолюбца в «ящик» больше не пригласят.
В прошлое воскресенье разговор шел об известном романе американского классика ХХ века Торнтона Уайлдера «Мартовские иды». Лед у этих «Ид», прямо скажем, тонкий: у Уайлдера Юлий Цезарь хоть и просвещенный, хоть и гуманный, но ведь диктатор, да еще диктатор, который ищет смерти и которому обрыдла безграничная власть. Как тут не вспомнить «Осень патриарха» Маркеса или «В круге первом» нашего Солженицына. Разговор поэтому велся в сдержанных тонах, с оглядкой.
        Что не мешало приглашенным селебрити блистать эрудицией. Недаром ведь приглашенные - профессора, доктора наук, известные, как говорили в достопамятные советские времена, деятели науки и культуры. Назову их вместе с регалиями: заведующий кафедры факультета журналистики МГУ, доктор наук Василий Балдицын. Писатель, литературовед и тоже профессор-доктор Евгений Жаринов. Кинорежиссер, народный (!) артист России Владимир Хотиненко. Ну и ваш покорный слуга.
        Да, компания подобралась авторитетная, ничего не скажешь, над круглым столом, хоть он и не вертелся, как на спиритическом сеансе, витали великие призраки. И Ницше, и Сартр (а раз Сартр, то и Камю), и Кьеркегор - куда ж без «Страха и трепета».
При этом, если воспользоваться названием комедии современника и друга Шекспира Бена Джонсона, каждый из приглашенных был «в своем юморе». Жаринов, с первых же минут оседлав своего экзистенциального конька, рассуждал о свободном выборе, об интеллектуальном романе и о том, что «Мартовские иды» - литературная мистификация. Василий Вячеславович Балдицын - он, как всегда, подготовился к разговору фундаментально, в книге Уайлдера, которую он захватил с собой, закладок было не меньше, чем страниц, - морщился от наших завиральных теорий. Стоило кому-то только рот открыть, а он уже отрицательно мотал головой: не то, мол, говоришь; не то и не так. А вот Тихоненко, напротив, всем был доволен, после каждой реплики поднимал большой палец, через слово заливался заразительным смехом и не уставал повторять, что роман Уайлдера, равно как и его герой, «очень чувственны». Что ж, он художник, ему виднее.
         Меньше же всех говорил я. И не из скромности или по природной молчаливости. Ни тем ни другим похвастать я не могу. Все гораздо проще: я перепутал, о каком романе Уайлдера пойдет у Волгина речь, и усидчиво перечитывал накануне не «Мартовские иды», а «День восьмой»; закладок в тексте «Дня» было у меня немногим меньше, чем у отличника литучебы Балдицына. О «Мартовских же идах», читанных давным-давно, еще студентом, сказать мне было решительно нечего.
И только когда прозвучала дежурная фраза нашего ведущего о необходимости читать и перечитывать классику, когда погасли юпитеры и из под моего свитера бережно, с извинениями извлекли микрофон, я расслабился и рискнул напоследок пошутить: «Вот и отдали должное Оскару Уайлдеру».
04.04.2023

«Должен был пережить нас всех»

 
На прошлой неделе Москва хоронила (как иной раз пафосно, по старинке пишут) художника Бориса Жутовского. Москва - не Москва, а в Малом, ставшим теперь «панихидным» залом Центрального дома литераторов собралось человек семьдесят, не меньше. В том числе и несколько селебрити: фотограф Юрий Рост, скульптор Франгулян, критик, некогда наш представитель в ЮНЕСКО Евгений Сидоров. Хоронили девяностолетнего старика, а по тому, что и как говорили, казалось, будто ушел из жизни человек во цвете лет и сил. Таков был общий тон речей, который задал ближайший друг Жутовского Юрий Рост: «Боба (так звали Бориса многочисленные друзья) был настолько жизнелюбив, что представить его мертвым невозможно, он должен был пережить нас всех».
        Бориса Жутовского будут помнить не только как талантливого, самобытного (эпитет заезженный, но тут вроде бы к месту) художника, графика, очеркиста, неутомимого путешественника, но и как человека веселого, обаятельного, до последних дней жизни компанейского, сверхактивного. А еще - независимого, мужественного, как говорится, с позицией. Жутовский вошел в историю не только как художник-портретист (один портрет Андрея Сахарова чего стоит!). Лет шестьдесят назад он, тогда еще совсем молодой, неустрашимый, не побоялся возразить самому генеральному секретарю ЦК КПСС, когда тот, нежданно явившись на выставку московских художников, назвал авторов картин «пидорасами», а их продукцию, и правда далекую от соцреализма, «мазней», которая, поди тогда догадайся, сегодня стоит миллионы. Вот и теперь, в наши безрадостные дни, на вопрос кого-то из приятелей, не собирается ли он уехать, Боба, никогда и нигде не выбиравший выражений, отозвался: «Пока в ж…у штык не воткнут, никуда не поеду». И слово сдержал.
        Меня с Жутовским связывала давняя дружба. Виделись мы не часто, но когда виделись, всегда было, как теперь выражаются, что «перетереть». Мы с ним близко и много лет дружили с семьей замечательного и, как кажется, недооцененного скрипача Марка Лубоцкого и его сына, лингвиста, профессора Лейденского университета. Одно - недолгое - время, в лихие девяностые, вместе же издавали журнал с громким названием «Магистериум». Не журнал, а скорее богато иллюстрированный альбом со статьями в диапазоне от «Москвы» до космоса и спорта. Свои статьи и эссе (прямо скажем, очень разного уровня) наши авторы писали по-русски, а нам, грешным, приходилось переводить их на английский: журнал задуман был спонсорами и отцами-основателями, в том числе и Жутовским, как русский продукт для заграничного пользования. Проект причудливый и, откровенно говоря, не слишком осмысленный. Тур де форс, съязвили бы французы. Зато какой простор для творческого вымысла!
          Кстати о журнале. Жутовский был большим поклонником и давним подписчиком нашей «Иностранки». Оглядит, по-охотничьи щурясь, обложку, полистает номер, разольет по стаканам очередную, далеко не первую порцию спиртного (в его мастерской на Тверской-Ямской всегда имелся солидный запас горячительного), потом молча, с ухмылочкой, поднимет толстый, в сардельку толщиной, палец - указательный, а не тот, какой показывают водителю обгоняемой машины, после чего будет долго и искусно материться. Высшая похвала.
28.03.2023
Литературные столицы мира
 
Года два-три назад в мой кабинет в редакции заглянула небольшого роста, безупречно одетая, хрупкая женщина средних лет с довольно красивым лицом и ироничной полуулыбкой Чеширского кота.
- А ведь мы с вами знакомы, виделись на книжной ярмарке. - говорит. - Я была на презентации вашего польского номера, помните?
Разумеется, я не помнил - ни ее, ни даже презентации двухлетней давности. Но - noblesse oblige! - широко улыбнулся, дав понять, что моя сегодняшняя посетительница произвела на меня тогда неизгладимое впечатление, и забыть ее невозможно.
- Говорю неспроста, я ведь полонист, меня зовут (…), может, слышали? 
Пришлось врать снова. Врать и пытаться хоть чем-то компенсировать склеротическую забывчивость.
- Садитесь, вы как нельзя кстати, говорю. - Мы затеяли любопытный проект «Литературные столицы мира». Начали с Парижа. Может, возьметесь за Варшаву?
- Варшаву?! Побойтесь бога! Тогда уж за Краков. Я как раз сейчас перевожу стихи и пародии из репертуара польских комиков, выступавших до войны в краковской «Яме Михалевой». Страшно увлекательно. Мог бы получиться отличный номер. Кстати, не чета вашему, я, признаться, от него не в восторге.
- По рукам, - говорю с нескрываемым и неподдельным энтузиазмом. - Давайте обменяемся мобильными телефонами.
- Видите ли, - дама на мгновение запнулась. - Мобильник у меня, конечно, есть, но я им не пользуюсь.
- Вы, может, и электронной почтой тоже не пользуетесь? - вздумал пошутить я.
- Да, почтой тоже. Не страшно, через пару месяцев номер составлю и у вас объявлюсь - обсудим.
В следующий раз я встретил мою безмобильную полонистку через год в дверях Библиотеки иностранной литературы: она входила, я выходил.
- А я как раз к вам собиралась! - воскликнула она и, отведя меня в сторону, заговорщически сообщила благую весть: - Краковский номер не только составлен, но и почти весь переведен. В этом году выпустим, правда ведь? Я и в посольстве насчет презентации уже договорилась.
Крепко, по-мужски пожала мне руку на прощание. 
И исчезла - на этот раз навсегда.
21.03.2023
 
Живы!
 
Не было ни гроша, да вдруг алтын! В начале апреля, уже совсем скоро, состоится вторая с конца прошлого года ярмарка «нон-фикшн». Праздник книги! Правда, со слезами на глазах, как в песне поется. Иным авторам путь в Гостиный двор заказан: мало ли что скажут, напишут!
Приходишь в Гостиный двор - и глаза разбегаются: что только не сочиняют, не переводят, не издают: свобода печати, одно слово. Нет, два.
Да, книг самых разных, от Киркегора до самоучителя по вязанию, - великое множество. А потребителей этих книг, читателей, - еще больше. И многие полюбопытнее самой любопытной книжки: читатели на все вкусы. Кто только не попадается в нескончаемой читательской реке (ныне, увы, поредевшей: накладно, да и не до чтения), что течет мимо нашего стенда.
Вот застегнутый на все пуговицы, с тремя-четырьмя пакетами уже приобретенных фолиантов господин средних лет в толстых очках; такой что попало не купит. «Чем порадуете? С французского есть что-нибудь?» 
А вот совсем еще юная девица с безумными глазами. Долго роется в коробках со старыми номерами, вопросов не задает, ничего не покупает и куда-то уносится.
Маленький человечек с огромным портфелем интересуется, есть ли у нас стихи Ахмадулиной, на все попытки объяснить ему, что это журнал ИНОСТРАННОЙ литературы никак не реагирует, покупает (почему-то) номер, посвященный современной хорватской литературе, и исчезает.
А вот ценитель «ИЛ» настоящий, со стажем. Густые брови, шляпа сдвинута на глаза, седые виски, в руках список. С таким мы в свое время в «продовольственный» ходили: «И спички не забудь!» «Не подберете что-нибудь детективное?» - «Подберем». - «Нет, это я читал, и это тоже. А это что? Шекспировский номер? Печатаете всякое старье! Делать вам больше нечего!»
И вот, наконец, появляется тот, кого мы заждались. Высокий, подтянутый, ничего еще не купил (и не купит). Смотрит на название стенда - «Иностранная литература», потом одним пальцем переставляет расставленные по годам и месяцам номера журнала и, прежде чем сгинуть на веки вечные, роняет: «Иностранка? И вы еще живы?»
Живы. Живее всех живых.
14.03.2023
 
Ностальгия, в том числе и литературная, - отличительная примета сегодняшнего читательского интереса и, соответственно, спроса. Иной раз хочется, ох как хочется вернуться в прошлое, тем более забытое, а для нынешнего поколения и вовсе неизвестное.
Мы в «ИЛ» этот интерес разделяем. В разделе «Архив» нашего сайта в самое ближайшее время появятся публикации «давно минувших дней», и не только из «Иностранки» 50-60-х годов, но и из ее «старшего брата», журнала «Интернациональная литература» тридцатых, начала сороковых.
Заметен этот «винтажный» интерес к литературному прошлому и на страницах бумажной версии журнала. Во втором номере за этот год вы встретитесь и с фрагментами из давно любимого «Лунного камня» Уилки Коллинза в новом (старые, - наши постоянные читатели и авторы помнят, - мы не печатаем) переводе. И с хорошо известным в Америке и мало известным у нас романом Гертруды Стайн «Становление американцев». Той самой Гертруды Стайн, которая в свое время обронила фразу, обращенную к парижским американцам и ставшую теперь общим местом: «Все вы потерянное поколение». И с отрывками из книги француза Жан-Ноэля Лио «Эльза Триоле и Лиля Брик». И со статьей Сергея Фоменко о битниках, этих enfants terribles Америки пятидесятых-шестидесятых.
Просматриваются ностальгические мотивы и «за пределами» публикаций в журнале, но непосредственно с журналом связанные. Совсем недавно в Центре Андрея Вознесенского на Ордынке закрылась выставка, посвященная Оттепели - времени надежд и свободы (увы, призрачной) в СССР 50-60-х годов. Время это длилось недолго, а вот выставка, собранная со вкусом и тщанием, была открыта больше двух месяцев. В одном из залов Центра посетители могли лицезреть библиографическую редкость - номер нашего журнала за июнь 1963 года, на обложке которого запечатлен рисунок Пабло Пикассо, где причудливо соседствуют Юрий Гагарин и голубь мира. 
Каким же недолговечным оказался этот мир! Как же не хватает нам сегодня пикассовского голубя!
07.03.2023

 Несколько слов о первом выпуске журнала за 2023 год

 

Лет, эдак, 60 назад в книжном магазине напротив встречался мне регулярно прелюбопытнейший тип: высокий, худой старик лет семидесяти пяти в мятом, до полу, линялом плаще и в синем, надвинутом на густые брови берете.
Войдя в магазин он неизменно разводил руки в вязанных перчатках с дыркой на указательном пальце и громко, на весь магазин, восклицал: «Ну-с, что есть почитать?»
В январских номерах «ИЛ», как, впрочем, и в остальных одиннадцати, всегда есть что почитать: первый номер, однако, должен быть первым во всех отношениях.
И первый номер за этот год не стал исключением: романы, рассказы, статьи, стихи, рецензии - на все вкусы. Хочешь триллер - читай одного из самых известных современных прозаиков Франции Жана Эшноза. Хочешь стихи, и не какие-то там верлибры, а рифмованные, как встарь, читай Мигеля Эрнандеса в рубрике «Вглубь стихотворения». В этой рубрике, к слову, мы даем не один перевод, а несколько, разного времени и разных поэтов-переводчиков. Интересуешься, хорош ли новый перевод «Дублинцев» Джойса - читай рецензию Константина Львова на перевод Елены Суриц ставших классикой джойсовских рассказов. Заметим: когда речь идет о переводе Суриц, словосочетание «хороший перевод» - очевидная тавтология.
Есть в номере и новогодние сюрпризы. Не все ведь знают, что лауреат Нобелевской премии по литературе Жозе Сарамаго писал стихи, а еще один нобелиат Габриэль Гарсия Маркес (к слову, открытый и впервые переведенный «Иностранной литературой») в юности работал в газете и сочинял лихие репортажи «с места событий». Словом, вопрос «Есть что почитать в первом номере «Иностранки?» - риторический.
23.02.2023