UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ЕВРОПА ХХ ВЕКА: ОБЛИЧЬЯ ТОТАЛИТАРИЗМА

Опубликовано 25.05.2022

Выставкаорганизованная Центром «Карта» в варшавском Доме встреч с историей

Витольд Сикорский “Борута”:

Мы спустились в подвалы. Всюду толпы людей. Кто-то впереди крикнул:

– Дайте пройти войску!

В ответ из дальнего темного угла до наших ушей донесся громкий шепот:

– Смотрите, пожалуйста, войско… Войны им захотелось. Весь город разрушили. У людей пожитки сожгли, молокососы!..

Люди стояли вдоль стен с опущенными головами, даже не глядя на проходящих солдат. Нас провожали только полные горькой ненависти взгляды тех, кто секунду назад бросил нам трагическое обвинение.

Варшава, 27 августа 1944

 

Мария Чапская:

Развалины улиц. Потрескавшиеся дома и люди, снующие, как термиты, под прикрытием стен по смежным дворам, по соединенным подвалам, из дома в дом, не выходя на улицу. Смеющиеся, безмятежные солдаты, дежурящие в подъездах, спорят, кто из них пойдет на ночную вылазку (…) По дороге я встречаю нескольких девушек в темно-синих полотняных мужских комбинезонах, с брезентовыми сумками через плечо. На синих фуражках написано “Почта”. Я здороваюсь с ними и спрашиваю, далеко ли они разносят письма.

– Пока только в несколько ближайших районов, но каждый день мы заходим все дальше.

– А скоро пойдем и на окраины! – весело бросает старшая.

Заразителен этот порыв свободы, заразительна их вера. Я уже не думаю, не рассчитываю; меня охватывает самозабвение сражающихся, радость, что я переживаю эти дни в Варшаве, что после пяти лет мы снова свободны!

Варшава, 12 августа

 

Халина Розвадовская (жительница Варшавы):

Очередь за водой я занимала ночью и ждала несколько часов, чтобы наполнить свои бутылки. Вода сочилась тоненькой струйкой. Ее было все меньше. Люди копали новые колодцы и набирали ее – мутную, почти непригодную для питья. Однако ее пили – другого выхода не было. Эти группы людей, как правило, обстреливали, особенно на рассвете. Каждое утро возле каждого водоема или колодца находили полтора десятка трупов, и всегда на следующий день там снова были люди с бидонами и ведрами. Все терпеливо ждали, никто не проталкивался вперед. Тех, кто приходил за водой для госпиталей, пропускали без очереди. Вода текла по капле, ведро наполнялось медленно, каждая секунда грозила смертельной опасностью, но никто никого не подгонял, никто не жаловался.

Варшава, август–сентябрь 1944

 

Янина Лясоцкая (жительница Варшавы):

Свечу зажигают только в особо важные моменты – например, во время похорон или если кто-то умирает, но прежде всего, когда налетают бомбардировщики. Казалось бы, все равно, завалит человека обломками в темноте или при свете. Но нет, все согласны в одном: во время налета свеча должна быть зажжена.

У входной двери шум, люди толпятся, сбиваются в кучки. В темном бомбоубежище свеча выглядит как раскаленная сигарета, разговоры смолкают, все члены семьи прижимаются друг к другу. Летят… пикируют… Люди затаивают дыхание… Свист бомбы… “Прибегаем, Пресвятая Богородица…” В бомбоубежище так тихо, что если бы люди захотели прислушаться, они бы услышали стук сердца. Но они прислушиваются только к свисту снаружи. Опять летит.

Варшава, август 1944

 

Мати Шенк (солдат из бригады Дирлевангера):

Я подкладывал взрывчатку под большую дверь где-то в Старом городе. Вдруг изнутри мы услышали: “Nicht schiessen! Nicht schiessen!” (“Не стрелять!”). В дверях появилась медсестра с маленьким белым флажком. Мы вошли внутрь с наставленными штыками. Огромный зал с кроватями и матрасами на полу. Всюду раненые. Кроме поляков, там лежали тяжелораненые немцы. Они просили не убивать поляков (…) Но за нами уже бежали дирлевангеровцы (…) Эсэсовцы расстреляли всех раненых. Они разбивали им головы прикладами (…) Потом дирлевангеровцы бросились на сестер, срывая с них одежду. Нас они поставили на караул. Изнутри слышались женские крики.

Вечером на Адольф-Гитлер-плац стоял рев, как на боксерском матче. Мы с приятелем вскарабкались на развалины, чтобы посмотреть, что происходит. Там были солдаты всех родов войск: Вермахт, СС, казаки Каминского, мальчишки из “Гитлерюгенда”; свист, улюлюканье (…) Через площадь гнали медсестер из того лазарета – голых, с руками за головой. По ногам у них текла кровь. За ними тащили врача с петлей на шее. На нем был кусок красной тряпки (может, от крови?), а на голове – венец из колючей проволоки. Они шли к виселице, на которой уже качалось несколько тел (…) По улицам казаки Каминского гнали гражданских. Мы называли их Хивис – от Hilfswillige (добровольцы, желающие помочь). Рядом упала беременная полька. Один из Хивис поворотил коня и полоснул ее нагайкой. Она попыталась убежать на четвереньках, но ее затоптали копытами.

Варшава, август 1944

 

Стефан Войцех Таликовский (житель Варшавы):

Колонна двинулась по улице Хлодной в сторону Вольской (…) По обе стороны улицы еще полыхали или догорали дома. Мостовая и тротуары были завалены обломками разбомбленных домов, фонарными столбами, электрическими и трамвайными проводами. Всюду полно трупов. Тут лежат несколько мужчин, там – голая по пояс, уже окоченевшая женщина. Некоторые трупы раздавлены колесами машин, отброшены в сторону словно лохмотья. Следы грабежа, какие-то разбитые чемоданы, кучи банкнот, летающих по ветру, на которые никто не обращает внимания. То и дело слышны душераздирающие вопли и выстрелы. Это отряды полиции Дирлевангера убивают людей, стреляя в них у нас на глазах. Временами мы шли по лужам свежей крови.

Варшава, 7 августа 1944

 

Янина Татаркевич:

На Уяздовских аллеях, в конце улицы Вильчьей, был люк, через который после четырехдневного блуждания из каналов вылезла довольно многочисленная группа солдат. Они были в ужасном состоянии. Блуждая по каналам, они отравились газами и выходили, не в силах разомкнуть опухшие веки и открыть обильно слезящиеся глаза. Однако это были самые легкие случаи: большинство выходило совершенно истощенными, теряя сознание от одного соприкосновения со свежим воздухом. Другие кричали, приставали ко всем вокруг вследствие тяжелого психоза. Это производило кошмарное впечатление: какая-то толпа полубезумных людей, воняющих канализационными нечистотами, людей, которых никак нельзя было успокоить, даже объясняя им, что они благополучно перебрались на польскую сторону. Немногое из того, что мы говорили, доходило до этих ужасавших своим видом и поведением беглецов.

Варшава, 27 сентября 1944

 

Януш Козловский “Пилява”:

Серые фигуры поднимаются внезапно. Их много, очень много. Это штурм. Снаряд выводит из строя наш пулемет. В такой момент! Мы бросаем гранаты. Все становится серым от пыли. Грохот разрывает уши. Добежали. На наши позиции несутся прыжками несколько гитлеровцев. Мы стреляем изредка. Патронов мало. Опять гранаты. На этот раз последние. Огромный кусок падающей стены валится на голову нескольким атакующим. Граната, заброшенная в нашу комнату, катится через порог и взрывается в коридоре. На секунду я глохну. Не слышу даже собственных выстрелов. Они вбегают. Мы отступаем в коридор. Поручик “Вагнер” тяжело ранен в руку. Я резко меняю магазин. Мы перебегаем направо. В дверях следующей комнаты я натыкаюсь на черного как черт фрица. Я стреляю первым. Он медленно сгибается, как в замедленном фильме, и оседает на пол. Очереди крошат штукатурку над моей головой. Я хватаю автомат убитого и стреляю в глубину комнаты. Прибегают еще несколько повстанцев. Мы отступаем в следующие помещения. Стрелок “Хваст” прибит штыком к полу. Рядом с ним эсэсовец с вывалившимися наружу кишками. Оба еще живы. Опять гранаты. Взрыв бросает меня на паркет (…) Мы отступаем…

Варшава, 19 августа 1944

 

Збигнев Суровецкий “Суровый”:

На ратуше – обстрел из театра и с Вежбовой. Однако атаки, даже танковые, до нас не доходили. Потом на нас бросилось несметное множество “монголов”. Перед собой они гнали наших гражданских. Я видел их как на ладони, они были уже на середине площади. Почти впереди всех бежала моя жена с ребенком. Они были уже совсем близко. Я закрыл глаза. Через секунду или через час – не знаю – адский огонь вокруг меня: мелкокалиберки, пулеметы, гранаты. На площади трупы и убегающие в панике остатки “монголов”. А потом ночь, звездная августовская ночь. Я нашел их и мог похоронить. Это всё. Больше и говорить не о чем. Поэтому для меня что Вермахт, что не Вермахт – одна сволочь. Пленных я не брал…

Варшава, 8 августа 1944

 

Анонимное свидетельство:

Мы засели в здании на улице Окронг, 1, угол Виляновской. Немцы окружили нас со всех сторон, так что этот дом стал нашей крепостью. Помню, как 17 сентября немцы подогнали «голиафы» под главный фасад этого дома, со стороны Черняковской. Эти «голиафы» со страшным грохотом взрывали стены. В здании образовались огромные проломы, через которые немцы ворвались внутрь. Я в это время был на первом этаже, со стороны двора, и вместе с товарищем оперировал раненого. Через некоторое время санитарка обратила мое внимание, что ребята, стоящие в дверях с внутренней стороны здания, падают от пуль, летящих сверху. Из этого мы сделали вывод, что немцы уже ворвались в дом и обстреливают двор. Мы с товарищем приказали перенести раненых в подвал, а сами побежали на второй этаж, чтобы сориентироваться, как выглядит ситуация. У товарища была советская оборонительная граната, так как за день до этого к нам на помощь пришел взвод из армии Берлинга. С этого времени мы были лучше обеспечены оружием и боеприпасами. На втором этаже между комнатами были пробиты дыры для поддержания связи. Окна были укреплены мешками, чтобы сделать из них бойницы. В какой-то момент через отверстие я увидел в другой комнате солдата, одетого почти так же, как я, который с перепуганным видом спросил: «Kamerad, alles ist in ordnung?» («Приятель, все в порядке?») Это шокировало меня. Я был не в состоянии представить себе, что это может быть немец, и спросил, чего он валяет дурака. Тогда он закричал: «Wer bist du?» («Ты кто?») – и начал целиться в меня из автомата. Я уклонился, а он тут же выпустил в меня очередь. У моего товарища, Юрека Качинского, была с собой оборонительная граната, и я сказал: «Юрек, бросай гранату!» Он бросил, но от волнения промазал, так что граната отскочила от торчащего кирпича и упала между нами. Мы сориентировались слишком поздно, чтобы отбросить гранату, и успели только упасть лицом вниз, ожидая, чем все это кончится. Раздался страшный грохот, как это бывает в замкнутом пространстве, посыпалась штукатурка и обломки, все сделалось черным и красным, и мне показалось, что я умираю. Но когда я пошевелил ногой и рукой, оказалось, что все в порядке. Я увидел, что мой оглушенный товарищ тоже шевелится. Оказалось, что мы лежали в так называемом мертвом пространстве, так что эта граната не причинила нам никакого вреда. А немцы подумали, что дом заминирован, и начали цепочкой убегать по коридору. На чердаке сидел капитан «Вацек» из «Парасоля» и забрасывал их гранатами. Вот так врачи помогли отразить немецкий штурм.

Варшава, 1944

 

Свидетельствует анонимный врач из батальона «Зоська»:

Нам уже не хватало воды, не было бинтов, мы были на грани голода, и это было ужасно. В сердцах было все меньше надежды, что это восстание даст какой-то положительный результат. Не было ни единого клочка зеленой травы, ни одного целого стекла. Все горело, дымилось, было в пыли, воняло гноем и неглубоко зарытыми трупами. Царила атмосфера страшной подавленности, безнадежности. Так выглядел Старый город.

Я как сейчас помню тот момент, когда еще в Старом городе мне принесли паренька, которому оторвало обе ноги. Его было уже не спасти: он истек кровью, и не было никакой возможности эвакуировать его. Оставить его там было рискованно – немцы могли насмерть забить его сапогами. Нужно было любой ценой избавить его от этого. Тогда я совершенно сознательно вколол ему дозу морфия в пять раз больше, чем может вынести организм. Паренек спокойно уснул, веря, что я несу ему помощь.

Варшава, 1944

 

Свидетельствует член повстанческих отрядов особого назначения «Ежики»:

Последние часы Старого города были ужасны. На улице Длугой уже были белые флаги. Дворец Красинских заняли немцы. Один-единственный люк был так завален трупами и какими-то обломками, что невозможно было доползти, чтобы пролезть в него. Я уже был готов к тому, чтобы как-то сдаваться. Но тут один дворник с улицы Длугой 8 или 12 говорит мне: «Знаете, тут ведь есть такая уборная, во дворе, и туда приезжают ее чистить. Идите туда – может, вы через нее и выйдете». Я залез в эту дыру и, на мое счастье, кое-как добрался до эвакуационного канала. Но это был ужас – ведь канал был глубиной около 40 сантиметров. Я плавал и ползал в кале, но далеко впереди я видел мерцающую свечку и как-то дошел. Это был отрезок длиной в 100-150 метров. Вот так мне повезло, и этот типичный усатый варшавский дворник в типичной фуражке спас мне жизнь.

Варшава, 1944

 

Анонимное свидетельство:

На другой стороне улицы Пшебег был дом престарелых и инвалидов. Многие из этих стариков и калек были ранены. Дом горел. Ночью разыгралась трагедия. Раненые отчаянно стонали от боли, звали на помощь, просили добить их, кричали: «Иисус-Мария», «спасите», «Господи», «убейте нас, добейте». Это продолжалось всю ночь. На следующий день выяснилось, что многие из них умерли от потери крови. Для моих ребят [подчиненных] эта ситуация была невыносима. Тогда я приказал, чтобы ночью там прошел патруль и всех, кого каким-то образом можно транспортировать, перетащил на нашу территорию, а тех, кто был в безнадежном состоянии… добил.

Варшава, 1944

 

Анонимное свидетельство:

Немцы услышали нас, и мгновение спустя сверху упала связка гранат. Трудно описать, какие чувства испытывает человек в канализации, когда туда падает связка гранат. Грохот, многократно усиленный акустическим пространством каналов, столь чудовищен, что кажется, будто мозг разрывается на части. Через секунду после первой связки на нас упала вторая. И опять грохот. Меня отбросило куда-то в глубь. Когда я очнулся и обнаружил, что не ранен, первой мелькнувшей у меня мыслью было: что сталось с теми, кто был на линии? Я подполз к входу, но не увидел ничего, кроме клубов едкого дыма. Скорее всего, всех, кто был на линии, унесла вода – унесла потому, что они не выдержали нервного напряжения. Вторая мысль была о тех, кто остался с другой стороны: что с ними? У нас были фонарики. Я начал посылать световые сигналы в глубь канала, чтобы они поняли, что я жив. Через некоторое время я увидел с той стороны свет. Значит, они тоже живы. Соблюдая всяческие меры предосторожности, нам удалось провести остатки группы через линию.

Варшава, 1944

 

Свидетельствует Владислав Бартошевский:

Ровно в 17.00 я подошел к окну на шестом этаже, из которого был хорошо виден перекресток Познанской и Хожей, а также Познанская в сторону Иерусалимских аллей. Почти одновременно, словно кто-то нажал кнопку, из множества подворотен на Хожей и Познанской, наспех натягивая на руки бело-красные повязки, небольшими группками выбежали мужчины и девушки и двинулись к разным, заранее намеченным объектам. Отряд товарищей, находившихся в той же квартире, что и я, побежал в сторону правления молочно-яичного кооператива. Через несколько минут вокруг дома, из которого я наблюдал за первыми минутами военных действий, уже трещали ружейные залпы. Доносились звуки отдельных выстрелов, пулеметов, слышались разрывы гранат. Что поразило меня больше всего? Что было в эту минуту особенно трогательно, характерно? Прежде всего мгновенная, стихийная, бурная реакция населения, которое, невзирая на свист пуль, массово высыпало на улицы перед своими домами, радуясь, смеясь, крича, плача и ликуя. В течение десяти-пятнадцати минут на домах неизвестно откуда появились первые, по-видимому заранее приготовленные, сшитые людьми бело-красные флаги. Энтузиазм стихийно охватывал улицы и усиливался с минуты на минуту. В первые же часы люди начали возводить баррикады. Испытанным варшавским способом, который помнили еще с 1939 года, они опрокидывали трамваи на углу Маршалковской, вырывали плиты тротуара, в какой-то эйфории выбрасывали из окон часть меблировки собственных квартир, нередко приносили весьма ценные вещи – книги, куски мебели, – чтобы укрепить баррикады, которые должны были задержать возможные немецкие атаки.

Варшава, 1944

 

Из воспоминаний Генрика Чарковского:

Как-то вечером, но еще ранним, возвращаясь после уборки музея, мы подошли к триумфальным воротам, которые уже успели построить в честь вступающей в город Красной Армии.

Таких ворот было несколько, особенно при въезде и выездах из города. Это были довольно высокие деревянные конструкции, украшенные еловыми ветками и разноцветными лентами. На некоторых были портреты Сталина, другие увенчивала огромная, вырезанная из красного стекла пятиконечная звезда. И вот, когда мы так спокойно, никому не мешая, шли себе домой, возле таких ворот подошли к нам двое стоявших за ними милиционеров. Мало того, что они начали к нам цепляться, так они еще и приказали нам несколько раз возвращаться и каждый раз снимать шапки. Они грозились побить нас и угрожающе направляли в нашу сторону свои винтовки. Это были два молодых еврейчика, в штатском, но с красными повязками – так у них тогда выглядела эта милиция.

Когда мы спросили, что означают их слова и жесты и зачем нам шапки снимать, они ответили коротко: «Молчите, вы, паршивые полячки. Видели мы вашу Польшу в заднице, снимайте шапки перед советской звездой».

Черт их знает, что им могло прийти в голову. Винтовки наверняка были заряжены. Вокруг ни души, пусто, ни одного прохожего, так что они погоняли нас туда-сюда пару раз. А мы снимали шапки. В конце концов они приказали нам идти прочь.

Мы пошли, но не домой. Потихоньку прокрались мы в наш собственный дровяной сарай, взяли топор и пилу и опять, осторожно, отправились к этим воротам.

Барановичи, 1939

 

пер. Н. Кузнецова