UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ИОГАННЕС БОБРОВСКИЙ

Опубликовано 25.05.2022

СТАРАЯ ВОЕННАЯ ДОРОГА

Старая военная дорога

 

И вот он вбок

принял дикой дорогой

корсиканец, кайзер полудня,

взбешенный карла, по насту

в елочках ворон, –

анафемой ввечеру

застигнут. За ним отощавшие

волки влачили шлейф

ночи сквозь топей мглу.

 

Лишь выголубевшая осень

подкатывает к селу и к облаку,

да. Подобна плачам

прелесть ваша, о, родины тропы.

Песчаные тропы, годами

вы топтаны, да.

 

Летом, буреломной зимой,

когда мы питались светом,

певшим над кострами,

облокотившись о валуны

тьмы, чтобы увидеть

танец архипелага в Южных морях.

 

И наша жажда.

Так сердце

твое кладезем стало для

нас, в душистой влаге

берез, в златом, о родина,

папоротнике змеиных

гнезд. И чтобы любить,

сыновья твои в дом

от чужого застолья

тень в глазах приносили. –

 

Брел

давным-давно Орфей

сам по этому склону,

темен. Поныне всюду

звучат стоном его леса.

 

Ах, певчего дурачит

земля, бессчетны голоса

Эвридики, из бездн,

да, из вод. И она держит нас

на коленях, в дымящихся

жилах, покуда гневом, трепетом

не изольется год.

 

У реки

 

Лунной

идешь дорожкой, от Острой Брамы

спускаешься, от древней

иконы лоска. В фартуке

руки прячешь. Дорогой

идешь речной.

 

Блеск вечера, эфемерная

печаль пыли,

среди буреломов вечно

теряющаяся в завитушках стрижей.

 

Милая,

взгляд твой из тростников.

День напролет я звал тебя.

Наполни мне руки песком,

влажности хочу этой, тяжести.

Теперь-то дышим всё гуще тьмой.

 

Прислушался ли я к заречью?

К птице или к рыбе придонной

в глубине? – «Мой любимый, вечно

слышен звук прыжка и крыла

в вышине удар. Не оставь меня».

 

Кладбище

 

Пики и стрелы,

целят в небо, знамена мхов,

рощица,

что сбежала со склона.

Войско. Древнее.

Травой рты полны.

 

А ведь некогда пето.

Эхо теперь, шелест,

рожок, надколот,

скрежет, хруп. Ступай

теперь, слушай голос

над водой, прост сквозь удары весел

дошедший зов,

 

тот из лесов,

тот тайный,

тот из зимы, в ответ.

 

Ильмень-озеро 1941

 

Глушь. Наветренная.

Застыла. В песке

увязнувшая река.

Обуглены сучья:

село у лесной плешины. Тогда

видишь озеро –

 

– Днями озеро. Световое.

Заросший травой шрам

и остов башни,

бел, как кости, разлученные

со своим камнем. В решете

крыши вороний грай.

– Ночами озеро. Перелесок.

Оступаются стволы

в болото. Старый волк,

жируя на пепелище,

застигнут внезапной тенью.

– Годами озеро. Медяный

прилив. Вод нарастающий

сумрак. У этих небес он

стребует

как-нибудь птичью рать.

 

Ты видел парус? Огонь

встал вдали. Подбирался

волк к плешине.

Он слушал зимние звоны,

он выл на чудовищную

тучу снега.

 

Латышские песни

 

Ястреб отец мой.

Волк мой дед.

И прожорливая рыба в море мой прадед.

 

Я, недоросль, шут,

вдоль заборов рыща,

корявой лапой

рвя шею ягненка с первым лучом. Я,

 

что бивал зверье

вместо чистых

господ, тащусь в грязи за

трещоткой ряженых,

 

под взглядами чернооких

женщин иду. Вот

на белом берегу вижу Икскюля, хозяина.

Он освещен луной.

 

Тьма перекликается с ним.

 

Каунас 1941

 

Город,

клубок ветвей над рекой,

рыж, что утварь к празднику. Берега из глубины

взывают. Хромая девица

являлась перед рассветом,

подол ее сумрачно ал.

 

И я узнаю ступени,

этот склон, этот дом. Здесь нет

огня. Под крышей

еврейка живет, в еврейской живет немоте,

шепотом, бела вода

дочериных лиц. Шаг

гулок катов у ворот. Мягко

ступаем мы, в кровочад, в волчий след.

 

Вечерами смотрели

мы на каменистый дол. Коршун облетал

просторный купол.

Видели город, древний, клубки домов

до самой реки.

 

Взойдешь ли ты на этот

холм? Серые караваны

– старики и иной раз подростки –

там ждет смерть. Идут

хребтом, перед скалящимися волками.

 

Брат, отворотился от тебя

я? У залитых кровью стен

сбил с ног сон. Теперь-то мы

ушли далеко, ко всему

слепы. Где в дубовом лесу

с цыганскими глазами деревни, овеяны снегом

лета коньки крыш.

 

В низкую дождеросль

выйду к набрежному камню,

вслушаюсь в морок равнины. Здесь ласточки реяли

над рекой и ночь была

зелена, вяхирь кричал:

Мой сумрак уже сгустился.

 

Однажды

 

Однажды мы

наполним светом ладони –

созвучия ночи, спугнутая вода

вновь ударят в кромку

берега, грубый, безглазый

сон зверей в камыше

после объятий – потом

мы встанем у самого

склона, у самых белых

небес, чей над

холмами

холод, каскад блеска,

тверже чем лед,

упавший со звезд.

 

Хочу на виске я

твоем притулиться

кратко, кротко, пусть

молча кровь моя

твоим сердцем течет.

 

Равнина

 

О.

Озеро.

Зыбучие

берега. Под облаками

журавль. Белый, осиявший

пастушьих народов

тысячелетия. С ветром

 

взошел я на эту гору.

Здесь стану жить. Ловчим

был я, но полонила

меня трава.

 

Учи меня говорить, трава,

учи мертвым быть и слушать,

долго, и говорить, камень,

учи ты меня оставаться, вода, не

спрашивая, и ветер, не спрашивая.

 

Сокрытое

 

Тяж,

прорастаю вниз,

корни

распускаю в почве,

грунтовые воды

ищут меня, близки,

я пробую горечь – ты

беспочвенен,

ты птица струй, на свету

делаясь легче,

одним моим страхом

держишься

на рыхлом ветру.

 

Рассказ

 

Бел песок, следы,

бирюза, и летучий лес

сумрака, идет стальная рыба

деревьями высоко,

над кронами, я лишь

сделаю раз шаг,

потом два шаг.

 

А в Китеже

есть башни

да и дорога,

я на ней,

 

разглядываю тебя слепо,

к тебе подступаю

неслышно,

с тобой говорю,

безголос.

 

Памятка

 

Тех лет

паучьи нити,

жирные пауки, тех лет –

месило цыганское время

копытами глину. Пожилой цыган

поводил кнутом, женщины

встав у ворот, трепались,

держа ковшом ладони

с горсткой счастья.

 

Позже время их стерло.

Привело вурдалаков с глухими

глазами. Помню, старуха

чердачница

допытывалась, куда ж делись те.

 

Слушай ливень над

косогором, идут,

невидимые никем,

месят вечную глину,

окутанные мириадами

брызг, чуждого ветра гребни

в черных прядях,

легки.

 

Марина

 

Крик

чаек, будь с нами,

когда падет солнце –

милое нам, и ласточки

уже не вернутся.

Глубок, бит градом, стар

зим этих

век.

 

Так ты со мной,

друг, ведущий тихие речи,

чьи руки

легки? – мы слышали ветер

и сумерки, водой

утолил я жажду.

 

Под

горящим парусом,

скоро, лечу, справа Страж,

Лебедь в головах, –

штиль, ночь, лечу,

теневиден.

 

Гертруд Кольмар

 

Бук, кровоточит листва,

дымящаяся глубь, горька

тень, вверху над нами врата

сорочьего крика.

 

Туда она ушла,

глазурь волос, девочка,

равнина подглядывала за

ней из-под век, в болотах

рассосался шаг.

 

Умрет, но не сдастся

мрачное время, в обход

идет моя речь и окислена

кровью.

 

А выпадет тебя помянуть:

пред буком я встал бы,

велел бы я грозно сороке:

молчи, близко те, кто здесь

был – если выпадет:

Мы не будем мертвы, мы будем

опоясаны башнями?

 

Нелли Сакс

 

Лисицы имеют норы, и птицы

небесные – гнезда…

 

Норы, лесное зверье

льнет к устью,

и тот, что сожжен и сплавлен

был, истукан Перун,

теперь и он

ушел в землю, под

Днепр, и ныне слово его

изрыгает река: Придите

от разбитых древес, вы звери,

придите, у лис есть норы.

 

Тот небо несущий,

над башнями

света он встал, для него

это дерево, помет

его крылом осенен, тени

его питают и дождь, у птиц,

у быстрых сердец,

есть гнезда.

 

(Вверх, озарением, взмыл

орел, в когтях его

плачущий соловей, над

пожарищем рыдали ласточки –

вот обитатель норы

упал на землю, песок

отряхнул с висков,

жрали корни

слух и облик)

 

Имеющий, где голову

приклонить,

он уснет, будет слышать

в грезе крик, окруживший

равнину, кружа над

водами – вот стал свет, разбил

два холма, видны резко

тропа, камни, берег,

зелень блеска – крик

беззвучен, «одуванчик,

 

но окрылен молитвой».

 

Дон

 

Вверх, огнь метит

селенья. Над ущельем

рушатся берега. Но

стреножен поток, дышит

льдами, тишь мрачно

следит за ним.

 

Бел был поток. Высокий же

берег темен. Лошади

одолевали склон. Помню,

берега вверху

разошлись, явились

по-за полями, в дали,

под юным месяцем, стены

в ладонях неба.

 

Там

див поет,

в башне,

там выкликает облако, из беды

сотканной птицей, кричит

над брегами ущелья,

равнинам наказ дает слушать.

Холмы, откройтесь, велит,

встать во всеоружии,

мертвые, сомкнуть строй.

 

Под каймой ночи

 

Под каймой ночи маленькие

города на ветру, из крыш

спутанных, стен ветхих,

башен. Тонущие в просторе.

 

Шатры, тают на фоне неба,

на фоне мертвеющих голосов,

драных ртов колокольных

сиры и от старости мерзнут.

 

И равнина идет

их улицами, на площадях

медля над колодцами

и у дверей нараспашку.

 

А ночью: уплывают по

течению вниз, жесткой

мачтовой порослью,

сырые, рябые, корявые

флаги. Я шел

 

под каймой ночи, за ней

ежилась, пока лес не

привстал, деревня, цыганке

подобна, темной, что в сумерках

встряхивала сковородку

над сыпучим огнем, а дым

завивал ей локон.

 

Севернорусский город

(Пустошка 1941)

 

Глухо

при дороге на север

обрушились стены. Вот мост,

старое берно,

в речной чапыге.

 

Здесь жив поток,

в щебне бел, по-над песком

слеп. И в крике воронья

звучит твое имя: ветер

в решете крыш, дымы

на ночь глядя.

 

Идет,

тучи подсветив

изнутри, за ветром следит,

высматривает пожары.

 

Разлит вдали

по равнине,

огнь. Живущие

по лесам, на реках, в берном

счастье деревни, ночью,

слушают, ухо

к земле прижав.

 

Базилика 1941

 

Да, это она

над зимней рекой,

над водами лопнувшей

черноты, София, явилась нам,

гул сердца мрачного Новгорода –

 

был мрак этот изначален.

Хотя пенящиеся, радостные

дельфины проплывали,

принося время, сады

жгли щеки тебе, бывало

за оградой паломник

жар лица окунал

в золотые выкрики твоих куполов.

 

В ночи твоей, в пропасти лунной,

бледной как мертвец, на

ледяном гнездовье сиял

зимородок.

 

Дым вычернил тебе

стены, сбил твои двери с петель

огонь, что знает

свет о глазницах твоих окон?

Все-то на век наш

пришлось, и крик

как молчанье, явился нам

реющий над ровенью,

белый, твой лик.

 

В тот раз

на болотах,

окрест, взошел

и гнев.

Гнев, тяжелое семя.

Смогу ли еще

вызвать

я взгляд свой

к свету?

 

Церковь в селе 1942

 

След

по склону сбежал вороний.

Брус сруба с шапкой

снега в дыму. Зато река

во льду.

 

Здесь

шло пламя, битый

камень, остатки кладки,

раздроблена стена,

 

где смотрела на

холм деревня, там река

год встречала, льня

ягней к притвору,

круглая заводь

улавливала ветр,

 

что бродит, в высотах,

собственной темнее

тени, зовет, хриплогорло

ворона

кричит в ответ.

 

Пасха

 

Нет, тот же холм,

темнеющий, только

тропинки прямы, издалека

тянутся равнины, ветер

разносит их крик.

 

Над лесом. Стремнина

на подступах, стучатся

в стену березы, башни,

купол в созвездиях, сусальна

крыша и на цепях крест.

 

Да,

в эту тихую темень

свет, пенье, сперва из-

под земли будто, медь, звоны,

голосов петушиный крик

 

и воздушные объятья,

звонно воздушные, по белой

стене башни, гордые

башни света, зрачки

твои у меня, щеки твои у меня,

рот твой у меня, снова

воскрес Он, так пойте ж,

зрачки, пойте, щеки, пой, рот,

пой Осанну.

 

Русские песни

 

Пока на

башне в краю

отвесных скал и обрывов поет

Марина, у стоп

ее три потока текут, но

ночь и ветра тень

уже в пути.

 

О суженая,

ты древо,

крона твоя

высоко под луной мой

без шелома сон

хранит, под моим

же крылом.

 

Мой сон –

протягиваешь крупинку

соли, добытую в темном

море, взамен получишь

дождинку из того

края, где слез

больше нету.

 

Путь домой

 

Синь.

И бризы.

Высокая ель,

ее журавль облетает.

И еще дом,

помню, где нынче лес

спустился,

бел-невелик

этот дом, и мерцал зеленым

ракиты лист.

 

Ветер. Он привел меня.

Я прилег на пороге.

Он укрыл меня. Куда же

мне выпадет с ним? Ведь

я бескрыл. Свою шапку

вечером

подбросил я птицам.

 

Смерклось. Летучие мыши

мечутся над головой. Пускай

кормило разбито, но я не утону, я пойду

по водам.

 

В потоке

 

Вниз на плотах

в живом серебре чужого

берега, в том

скрадывающем блеске, в ртути

откосов и склонов, из зеркал

обстреляны светом.

 

Череп Крестителя

разорванным виском лег,

в обкромсанные волосы

ломкими, голубыми ногтями

впилась рука.

 

Пока я любил тебя, шалое

твое сердце, трапеза над буйным

огнем, тот приоткрывшийся

рот, поток

дождем был и летел

с журавлями, листья

лились и стелили русло.

 

Мы бдели над цепеневшими

рыбами, убранный в чешую

встал гимн сверчка

над песком, из листвы

прибрежий, мы пришли

заснуть, никто не

обошел привала, никто

не гасил зеркал, никто

не разбудит нас

к нашим дням.

 

Латышская осень

 

Заросли вороньих ягод

насквозь, а осень

вышла на просеку, позабыты

танцы куропаток меж березовых пней, она

обходит ствол, облетаемый цаплей, на лугах,

там она пела.

 

Ах, если б те сена валки,

лежбище ее светлой ночи,

рассеянные по ветрам стебли

к берегу смелó –

 

но стоит лишь потоку заснуть,

как облако над ним, голос

птичий, клич:

Нас нету больше –

 

Вот тут я зажгу твой свет,

невидимый мне, к нему руки

свои протяну, чтоб

пламя обхватить, ало

стоит оно пред лицом ночи

(как замок, склоном горы

несущий вниз руины,

как окрылившейся змейкой

свет сквозь поток, как волосы

любви еврейской),

и не обжигает.

 

Узнавание

 

Знаки,

крест, рыба,

пещерных стен исчерченный камень.

 

Мужчины друг за другом

спускаются в землю.

Она скруглится над ними,

трава, зелена, насквозь

пробьет кусты.

 

В груди моей

вздымается поток,

голос из песков:

 

откройся,

а то мне не всплыть

твои мертвые

текут во мне

 

Аир

 

Под дождепарусом окрест

разлетелся вопль,

сам ветроводен.

Над лесом сизой

горлинки распростерты

оба крыла.

Красиво в разбитом железе

папорота

гуляет

с фазаньей головой свет.

 

Тебя,

дыхание, шлю я,

крышу себе найди,

окно насквозь пройди, там, в белом

отбившись зеркале,

вернись молча

зеленым мечом.

 

пер. С. Морейно,

по изданию «Тенеречье», Калининград 2017