UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ВИЯ ЛАГАНОВСКА

Опубликовано 25.05.2022

ВАЛМА

До момента образования СССР в 1922 году и относительно полного закрытия границ различные группы населения Восточной Карелии – этнические карелы, финны, шведы, русские, – бежали от большевиков в Финляндию. В частности, после подавления т. н. Карельского восстания 1919–1922 гг. количество беженцев исчислялось десятками тысяч. В 1923 году была объявлена амнистия для «карбеженцев». Многие вернулись – но не домой, а в фильтрационные лагеря; некоторые – в том числе и русские, – остались в Финляндии. Одна из них – девочка Валма. Время действия – 1939 год.

 

– Антти, Антти… – кто-то звал меня, ухватив за капюшон маскхалата. И тряс. Снаряд разорвался совсем близко.

 

Она не из здешних. Черные волосы, смуглая кожа. Много лет назад дед нашел ее в бане. Назвал Валмой, сказал, будет жить с нами. Такая отощалая пацанка-подлеток.

Учится у матери нашей речи, поскольку отец язык ее ненавидит. Правда, не пишет пока. Когда злится, лопочет по-своему.

С дедом никто не спорил. Бывало, отец напьется и буянит, пришибет того и гляди, так мы с Валмой у деда прячемся.

С тех пор, как отца нет, в баню хожу один. Дед пара уже не держит. Валма парилась с матерью. С тех пор, как отец пнул мать в живот, та ковыляет полусогнутой, рукой придерживая низ живота, тут не до бани. Валма сказала, кишки могут выпасть.

С годами Валма сделалась красивее. Любила погреться в бане. Сбросив в предбаннике олений вамсик, остальному дает соскользнуть с плеч. Не то что прочие бабы или же я, через голову. Швы на вороте, суровой нитью сработанные, зацепятся на миг за изгиб груди, и плывут к поясу. Крутит бедрами долго-долго, пока не выкрутится из ночной рубашки.

В банные вечера Валма была иной. Понял это, когда она впервые туда зашла. Тем разом скрипнула вдруг дверь, решил было – отец явился, но в испарениях, с раскаленных камней бьющих в морозный воздух, стояла Валма. Голой.

Порой кажется, что их две. Та, что в бане, и та, что тишком-бочком снует по дому.

 

Дед не дождался дня рождения. Схоронили. Также и огород поспешили вскопать до времени. В конце октября мужчин поселка, всех, что больше не дети, но и не старцы немощные, созвали к поселковой лавке. Объявили, что будут войсковые учения. Валма, подсобрав в кладовке и погребе съестного, старалась впихнуть свежепошитые лисьи рукавицы в походный ранец.

У магазина ждала изрядная толпа мужчин и провожающих, в основном, женщин. Аско был уже там. Глядел на нас с Валмой, то опуская голову, то привставая на цыпочки, поскольку был на голову ниже прочих мужчин. В семье Аско все рыжие. Дед сказал, такой род. На ком бы ни женились сыновья, каждый следующий в роду наследовал медные космы и веснушки. Сильная кровь.

– Антти! Ну наконец-то! – радостно заорал Аско. – Слушай, по радио сказали. Москва начала мирные переговоры. – Все так же пузырясь, продолжил рассказ, огладив взглядом круглящийся валмин живот, уже заметный под просторным оленьим вамсом. Ветер дул с севера. Люди судачили, зима будет скорой и на редкость злой.

– У тебя дома радио есть? – удивляюсь.

– А что, больше и послушать негде? – засмеялся Аско и стукнул меня по затылку так, что козырек шапки сел на нос.

– Куда нас повезут? – простившись с Валмой, спрашиваю у Аско.

– Без разницы, на юг, наверное… или на восток. – Почесывая красноватые лохмы, он мечтательно вглядывался в провожавших. Злость обуяла меня, когда в глазах заметил Валмы новое, странное. На что это Аско уставился? А Валма? Мои глаза предательски шныряли по сторонам. Аско широко ухмыльнулся. Кинул на меня небрежный взгляд, повернулся спиной к уходящим: – Слушай, Антти, отец-то твой где?

Я смотрел вслед Валме. Подходили и подъезжали другие мужчины поселка.

Отец ушел год назад. Одни соседи болтали, что работает на ближайших шахтах, другие, что подался обратно в Швецию, а третьи видали его в банде Марти. Это от них местные прослышали об угрозе войны.

 

Тридцатое ноября. – Женский голос из тьмы. – Сегодня тридцатое ноября. Началась война.

Дедов день рождения. В какой-то момент казалось – день моей смерти. Однако живу. Не шевельнуться, ни веки поднять. В голове бурав. Рядом громко выли и хрипели. Этот звук сверлил мозг, причиняя невозможную боль. Что же случилось? Когда началась бомбежка, Аско орал, что хочет домой. На его белом, только что выданном маскхалате показались красные пятна. Может, другой парень забрызгал? Стало неспокойно. Как в тот день, когда прощался с Валмой. Перед глазами мелькнул взгляд Аско и ее глаза. Точно как в тот раз, когда исчез отец. Орал, что под одной крышей с русской не жить. Дед остался невозмутим, сказал лишь: – Кому ведомо, зятек, сам-то чьих будешь…

Мать плакала. Валма молчала. С того вечера они полгода не разговаривали.

 

Под вечер большой город плюнул зарей в тускнеющее небо. Полыхнуло. Соседи, гоня перед собой скотину, подались прочь. Мать была непреклонна. С ее-то дырявым животом? Валма выпрягла из саней кобылу. Та взбрыкнула и ускакала в сторону дороги. Валма за ней. – Да куда же ты, стой! – перелезая канаву, задохнувшись, кричала по-русски. На опушке кобыла встала, насторожив уши, тревожно всматривалась куда-то во мрак чащи, затем развернулась и прянула к Валме. – Умница моя, иди сюда, чего испугалась?! – та фыркнула и проскакала мимо. Подвернулась нога, и Валма очухалась лицом в подмерзшие луговые кочки. – Черт, что за животное! – отдышавшись, она попыталась встать. В животе потяжелело. Сначала опереться на локти. Внезапно чья-то мощная рука схватила ее за воротник вамса и дернула вверх так резко, что нога выскользнула из глубокого сапога Антти.

 

Февраль. Невыносимо трещит голова. Тошнит, но не проблеваться. Перед глазами ощеренный рот Аско. В ушах – вопль. Повсюду взрывы, запах серы и свежевспоротых свиных кишок.

Наши всё воюют. Аско, значит, тоже? Что ни день везут раненых. Замерзших. Они мрут. Другие орут ночи напролет. Застрелить, а то и лупить кулаком по искореженным лицам, пока не стихнут навечно. Но не встать. Свинцовая тяжесть в теле. Ору со своей кровати одноногому у стены, чтобы заткнулся, иначе – придушу. Ревет не умолкая. Лежу, пытаясь утишить злобу и боль. Порой ощущаю на лбу прохладную ладонь Валмы. Приходит отец и кричит на меня. Лишь у деда можно спрятаться от тяжелого кулака, но того нигде нет. И матери нет. Опять оставила меня во власти отца. Вскоре все исчезают. В последние дни не приходит никто.

Сегодня утром меня отпустили. Метет. Голова кажется легче, боль терпимее.

 

Сени полны снега. Следы идут в дровяник и хлев. В замерзшем окне брезжит свет. Вхожу в комнату. Непривычно тихо, но печь топится. Кровать матери занавешена, хоть ей и не нравится так. Заслышав шаги, просовывает голову между кроватью и печью.

– Антти… – голос хрипнет, протянутая ко мне рука дрожит.

– Ма, Валма где? – указывает молча за спину.

Открываю дверь в дальнюю комнату, в ноздри садит сладкой сыростью. Над припечком висят надранные из покрывала пеленки. В большой кровати напротив двери завернут в одеяло грудной ребенок. Прислонившись к стене, за лежанкой стоит Валма. Пестрый плат на плечах. Один угол обмотан вкруг подбородка. Мать держит меня за локоть. – Антти, ей язык жгли. Говорить не может, ни на каком языке.

 

Пальцы набухли, кровят пуще прежнего. Светлая борода и желтоватые волосы посерели совсем. Непросто углекопу смыть черноту рудника. – Валма! – Казалось, собственный голос слышу все хуже. Чертова головная боль. Хотя и с отцом было так же. Под конец совсем оглох. Домой не являлся. Разок забрел, так Валма заорала дурным голосом, и последнего выкинула до срока. Отец сказал, и этот мол от других, не мой. – Валма, будешь ты меня сегодня мыть? – Голова заболела сильнее. Согнулся над помойным ведром, блюю. – Едрить твою, весь шнапс наружу! – Достал из шкафчика бутыль, прижал к губам. Едкая жидкость погасила во рту привкус рвоты. На миг полегчало. Отступила боль. Взгляд уперся в полупустой ящик с красноватой глиной и кельмой, брошенный там, где девять лет назад стояла материна кровать. Печь обложена наново и уже обсохла. – Аско… Ну да, Аско! Думаешь, буду кормить твое красное отродье? – рот вновь залило предрвотной слюной, а желудок драло так невыносимо, что смешанная с горечью и слизью водка рванулась на грязный дощатый пол. Спустя миг еще пара глотков спиртного упали в пустой желудок. – И тех остальных не буду. Сколько их у тебя, Валма? Трое, четверо? – Последняя бутылка, думаю. Прятать она не решиться. Как необъезженную кобылу взнуздал. – Нет, не мои это дети, не проведешь! Лярва! – Со стола тяжко взметнулся кулак, бутылка опрокинулась и, упав на пол, разбилась.

Мальчики. Валма рожала мальчиков. С красными лохмами. Отец сказал, она нам должна. За наших. Глаза повлажнели.

– Валмааа, вообще-то ты была доброй женой. Давала, когда хотел. И никакой трескотни. Немая, как корова перед забоем. – Вдруг сорвался с гвоздя старый олений вамс Валмы. Висел себе у наружной двери с середины прошлой зимы. В последний раз Валма надевала его перед Рождеством, когда тайком отправилась в город навестить двоих из отнятых детей, после того похода Антти сломал ей ребра и запер в хлеву вместе с коровой, пока та не отелилась. Корову по весне пришлось продать. Некому было доить. Теленка забили на мясо.

– Ты не бойся, дрова еще остались. Сберег. – Острый охотничий нож легко выщеплял из полена лучинки для растопки. – Сейчас затоплю. Тебе будет тепло.

 

пер. И. Робиня, печатается по «Иностранная литература» 2019, №3