UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ЗЫГМУНТ ХАУПТ

Опубликовано 25.05.2022

ДОЖДЬ

Некоторые вещи в жизни запоминаются навсегда.

Помню, к примеру, один дождь. Весь день мне пришлось провести в том чужом месте, не знакомом мне прежде, я пробыл в нем один день, и целый день шел дождь и прекратился поздно вечером.

Когда я приехал в него поутру, причем рано, то приехал уже во время дождя. Стояло лето, и тепло, и ничто не омрачало дня сего, разве что дождь. Было зелено: яркая зелень раннего лета, светлая, серебристая, оттого серебристая, что была затянута в пелерину дождя. На станции нужно было подождать, возможно, того, что дождь хоть немного перестанет, иначе куда – ливень, как из ведра. После, когда я уже пробыл там целый день, то свыкся с этим дождем, как будто он был частью пейзажа, как будто тут никогда не полагалось ничего иного, кроме дождя. Тем более, что я никогда не был там ни до, ни после. Мог догадываться, как оно бывало в вёдро, когда сухо и солнце, но в тот раз, когда я был там, было дождливо и зелено. Помню зелень того места, она словно краска, растворенная тем дождем, окрасила все зеленым.

Раньше я сказал: пелерина. Ну нет, но и не пелена. Было что-то свежее, мощное в том дожде: падал прямо, не хлестал, не заливал оконных стекол и стен, но каким-то твердым, решительным образом повсюду, куда только хватало глаз, он наслаивался отвесно на зеленую панораму зелени деревьев.

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Пришлось там пробыть мне целый божий день. И было там пусто, ведь дождь, а от дождя люди прячутся, к тому же еще не сезон, так что мало тех людей. Стало быть, опустелые гравийные дорожки, «площадки» не в гравии, но присыпанные шлаком – запомнил, палисадники домов и вилл, осененных деревьями, высаженными вдоль улиц, водовороты в желобах, мокрые листья. Иногда пролетала молчаливая птица, и это было событием: косой лет птаха от одного влажного укрытия к другому. Я даже не помню, каким было небо, поскольку везде были деревья, они его заслоняли. Также не было ни ветерка; может, скопились тучи и им пора было излиться, чтобы больше ему не идти, дождю-то.

Уже не помню, зачем я в нем тогда был, в том месте. Странно – я помню дождь, помню атмосферу дождя, а кроме этого уже ничего не помню. Отчего же запомнился мне так этот дождь? Один из тысяч, случившихся в моей жизни. Может, было какое-то важное дело, по которому я там тогда и оказался, о деле я забыл, а благодаря какому-то скачку памяти вместо него помню один лишь дождь.

Может, искал там кого-то, кто обещал мне денег? Обещал, а что-то случилось, может, нельзя, не стоило на него полагаться, быть может, молол пустое, меня же обрек на тряску ранним поездом и на дождь? Может, солгал, а, может, это я ему солгал, и он утратил доверие ко мне, или, может, я неверно его понял, может, принял его болтовню за чистую монету? Не помню.

Или то была девушка, которая месяц назад сказала мне, что это последний раз, и что нам лучше вернуться к «пану» и к «пани»? А я не мог смириться с этим и пустился в путь, чтобы еще раз увидеть ее и вспомнить, и исправить, потому что без нее черным-черно! и не умещалось в голове, что не удастся ее убедить, что она не выйдет на порог и не скажет, то, мол, было простым недоразумением. Нет, выйдет и засмеется, выйдет и застыдится, и через месяц невстреч она будет прежней, попридержит шляпку рукой и будет на меня искоса в профиль свой, как и раньше.

А может быть, меня послали, чтобы я убил человека? Может, карман моего намокшего габардинового плаща оттягивал пистолет, на котором я автоматически переставил предохранитель с „safe” на „fire”? Послали меня туда, чтобы я подождал, когда он пройдет через калитку пансионата, и, когда отстрелянные закопченные гильзы уже блеснут на шлаке тротуара, даже тогда я не увижу черт убитого мной человека, лежащего лицом вниз с комично выгнутыми ногами.

Итак, это могли быть чрезвычайно важные дела, особенно в смысле тяжких последствий. А вот запомнил я оттуда единственно дождь. Зеленый, серебряный, брызжущий ртутью, я запомнил седину дождя среди зелени, однородность и какую-то странную свежесть того дождя, а больше ничего не запомнил.

Позже, вечером, дождь прекратился. Была уже ночь, в лужах отражались фонари и огни домов, но я все еще должен был где-то под мокрыми деревьями чего-то ожидать после чернейшей ночи на воздухе, донельзя свежем и дождевом, а затем я вернулся на станцию к поезду и впоследствии никогда этого места не видел. Запомнил же только дождь.

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Так я построил этот рассказ и теперь присматриваюсь к своей вещи. О чем она должна говорить? Что за чертову весть должна она нести? Должна ли быть своего рода сигналом, чтобы адресат его мог себе дорассказать, или же история эта представляет собой мой личный артефакт, тип волапюка, понятный мне одному? Несет ли она какую-либо… одну какую-нибудь эмоцию, что будет всегда одинаково важна в течение лет? Будет ли она понятна? Предполагает ли она разговор о неполноте людского понимания или же о его могуществе, несущем в себе все возможности, все варианты? Чем же должна она быть? Что если просто своего рода комбинацией элементов, чтобы забиться в едином ритме или в едином ряду, что удовлетворило бы, пощекотало бы некие условные, некие почти физиологические нервные узлы или, как бы это сказать, ударить в гонг того самого резонанса?

Дождь, из этого всего только дождь, то есть прочее более или менее неважно, ματαιοτης ματαιοτητων, суета сует, все суета, откуда следует некая мораль, да мало ли что мы испытываем, в плоскости дел это не имеет значения, и остается только дождь. Итак, по причине тайного комплекса, хаоса, в котором я жизнь свою до краев заполняю мнимой важностью транзакции в двадцать злотых, что повлечет меня по провинции и в гущу дождя к обгрызанию ногтей от досады. Или болезненный заусенец и бездонное отчаяние, что девушка та вырвалась из эгоистичных объятий сиюминутности, ведет к признанию уникальности некоего дождливого дня достойной собрания самых трагичных деяний от сотворения мира. Или же это был самый альтруистический день, когда во имя чего-то, ради такой-то такой-то идеи, в сырой день под мокрой листвой курортной аллеи, в межсезонье, я смог со спины убить человека, лица которого никогда не видел, и смотреть на свои руки, пока паника не увела меня, как пьяного, куролесить в стенах этого мира.

Не знаю… Помню, что был один такой день, который кончился, и я вернулся на станцию к поезду, и что того места я впоследствии не видел. Запомнил только дождь.

 

пер. Г. Видзем, печатается по «Рижский альманах» 2020, #1(16)