UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ЮЛИУШ КШИЖЕВСКИЙ

Опубликовано 12.03.2022

ОТСТУПЛЕНИЕ

Отступление

Мы ехали цепью вдогонку за ночью
сквозь мертвый туман, раздираемый в клочья,
и он опускался, в хребте перебит,
на звезды, летящие из-под копыт.
Луны молодой золотая подкова,
повиснув над дверью небесного крова,
сияла, и все наши помыслы к ней
тянулись шеренгами млечных путей.

(Один из нас в очи заглядывал бездне,
другой озорную насвистывал песню,
один проповедовал, словно оракул,
другой задремал, а очнувшись, заплакал,
один произнес то, что думал другой,
и каждого мгла обступала стеной).

Мы ехали цепью вдогонку за ночью,
нам злые ветра надавали пощечин,
а ветви деревьев, пустившихся в пляс,
как крылья, росли за плечами у нас.
И в мутном прибое тумана седого
коней торопили мы снова и снова,
теряя, с надеждой своей заодно,
дороги прямой каменистое дно.

(Один размышлял о последнем пороге,
другой за винтовку хватался в тревоге,
один посмотрел на другого и вдруг
увидел кровавой зари полукруг,
другой подавил в себе крик что есть силы,
и каждый кричал, и не слышно нас было).

27.03.1940


***
Смерти я не боюсь. Что зубовный мне скрежет,
если каждая ночь пополам меня режет

и кладет на глаза мне под звон околесиц
пятаки своих век, серебристых, как месяц?

Я боюсь своей жизни, когда, через силу,
все брожу в темноте, вижу чью-то могилу

и, не вторя протяжному бабьему вою,
я, живой, застываю над мертвым собою.

Смерти я не боюсь. Чем верней я умру,
тем душе будет легче на стылом ветру.

13.09.1941


Самолеты

Прощается с твердью земной эскадрилья,
мы все приколочены к небу за крылья.
На этой Голгофе, где хлещет свинец,
нам впору созвездий терновый венец,
и губкой, пропитанной уксусом жгучим,
к устам нашим тянется месяц сквозь тучи,
покуда планету бескормиц и драк
сжимает грозящий нам снизу кулак.

Под утро, промчавшись по летному полю,
огромные стерхи, мы рвемся на волю,
обшивку седой непогоды вспоров,
взлетаем над мутной грядой облаков
и лишь оперение молний блестящих
роняем на землю, сыгравшую в ящик.

О, как бы хотелось над полчищем звезд
развеять рутину насиженных гнезд,
назад никогда уже не возвратиться
и в небе остаться, как роза в петлице.

Но вот, не уйдя от беды неминучей,
как градины летом в припадке падучей,
как листья на плахе осеннего сада,
как огненный ливень в разгар звездопада,
как воинство сброшенных колоколов,
мы падаем, мир пополам расколов.

Напрасно пытаются правду о павших
узнать по скелетам обугленным нашим,
и только на крыльях, пошедших в утиль,
остались стигматы да звездная пыль.

20.03.1940


Dans le brouillard *

Не имеет значения, где (в гостиничном номере,
в далеком глухом лесу, на берегу реки,
вспоротом волнами и крыльями ласточек)
– всюду приму я смерть от любви.

На чужом языке нежность прошелестит приговором,
сердце стиснув, придержит меня за плечи,
скрипнет рамой окна, как когда-то,
повеет запахом сосен,
рыбьим блеснет плавником, из воды показавшись.

Запоет гостиничный лифт, телефоны от крика охрипнут,
в чаще лесной упадет одинокое дерево,
месяц слезой растворится в реке.

Автомобиль отвезет мое бедное тело
из морга на кладбище.
Без рыданий, стонов и жалоб.

Самоубийц на рассвете хоронят, когда идет дождь
во мгле, распахнутой
на Монмартре.

Варшава, 1.07.1943

 

Импровизация

Можешь меня не любить. Боже мой,
ты знаешь, что думаю я о любви:
чувство из чувств, румянец, огненный взгляд,
круги под глазами – печати бессонных ночей.
Сердце твое я отдам голубям.

Не люби меня… Но водки выпей со мной,
но опутай ночью телом своим
на простыне белоснежной, где месяц
рассыпал осенние пятна листьев.

Мне довольно твоего тела. Блеск поцелуев
оставит свой горький вкус, а памяти узел
туго вопьется в плоть, как цветущие бедра,
о которые тень ночных бабочек бьется.

Не пытайся бежать. Не поможет ложь,
не помогут руки, воздетые к небу...
Я внезапно приду, наброшусь, успокою, утихомирю,
губами тебя усмирю, грудью расколыхаю,
обниму руками колени и бедра твои...
сердце над сердцем стисну...

Мендзылесье, 31.10.1942


Modus vivendi **

Можно жить с размахом, хлестать каждый день вино,
шляпу носить набекрень, не брать в ресторанах сдачи,
щедро сорить деньгами и чувствами заодно,
мужественно перенося все свои неудачи.

Можно также, застряв навеки в деревне, в глуши,
все понять и про жизнь, и про грядки в лучах заката,
не давая выход движеньям своей души
за пределы семейного круга и своего повята *** .

А можно жить еще так, как я живу, например:
носить черный шелковый галстук, зимой и летом
одеваться неброско, быть образцом хороших манер,
оставшись скромным, забытым после смерти поэтом.

Варшава, сентябрь 1943

__________

* Во мгле (фр.)

** Образ жизни (лат.)

*** Повят – административно-территориальная единица в Польше, приблизительно соответствующая российскому муниципальному району.

 

ПОЭТ-РЫЦАРЬ

В сентябре 1943 года поэт Юлиуш Кшижевский в стихотворении «Modus vivendi» писал:

…можно жить еще так, как я живу, например:
носить черный шелковый галстук, зимой и летом
одеваться неброско, быть образцом хороших манер,
оставшись скромным, забытым после смерти поэтом.

Это предсказание сбылось лишь отчасти. После окончания Второй мировой войны о Кшижевском действительно забыли. Его стихи ждали встречи с польским читателем более тридцати лет, пока в 1978 году издательство «Panstwowy Instytut Wydawniczy» не выпустило собрание стихотворений Кшижевского с предисловием Ярослава Ивашкевича и послесловием Петра Мицнера. Российский читатель открывает для себя поэзию Кшижевского только сейчас.

Юлиуш Кшижевский родился 28 января 1915 года в Ломже. Своего отца он не помнил – Богдан Кшижевский, подхорунжий польской кавалерии, погиб в 1919 году на советско-польском фронте. Нрав у мальчика был неспокойный, и мать отдала его учиться в кадетский корпус в Хелме, откуда он, впрочем, был отчислен. Затем Юлиуш оказался в интернате монахов-пиаристов в Кракове, откуда, в свою очередь, сбежал сам. В сентябре 1935 года он начал учебу в 3-ей городской варшавской гимназии, которую окончил в мае следующего года.

Стихи Кшижевский начал писать еще школьником, познакомившись в Кракове на уроках танцев со своей будущей женой Марией Петровской и без памяти в нее влюбившись. Вскоре состоялась и его первая публикация – в сентябре 1935 года в газете «Кузня млодых» было опубликовано его стихотворение «Словацкий». Той же осенью там были напечатаны еще три стихотворения Кшижевского – «Плоты», «Теням отца» и – в номере, посвященном Жеромскому – «Цезарию Барыке». Тогда же, живя у дяди и тети в Подкове-Лесьной, молодой поэт познакомился с Ярославом Ивашкевичем, который быстро понял, что перед ним – подлинный и при этом очень динамично развивающийся поэтический талант.

Сдав экзамен на аттестат зрелости, Кшижевский еще год учился в Центральной школе кавалерии в Грудзёнзе, потом некоторое время изучал право в Варшавском университете.
До начала войны он напечатал несколько своих стихотворений в «Скамандре», «Утре труда» и «Литературно-научном курьере». В апреле 1938 года женился на Марии Петровской, а 7 февраля 1939 года у них родилась дочь Эва, ставшая впоследствии известной актрисой (одной из ее первых работ в кино была роль Кристины в культовом фильме Анджея Вайды «Пепел и алмаз»). В том же году Кшижевский начинает работать на Польском радио инспектором радиовещания, иногда выступая и в качестве диктора. Именно Юлиуш Кшижевский 1 сентября 1939 года, в день начала Второй мировой войны, прочитал по радио обращение к польскому народу президента страны Игнация Мосцицкого.

В составе 5-го полка Заславских уланов Кшижевский принимал участие в сентябрьской кампании, сражался в восточной части Польши. После капитуляции поэт вернулся в Варшаву. Во время оккупации он много пишет – причем все лучше и лучше. Для его стихов военного времени характерен возвышенный романтизм, при этом они насыщены сложными и яркими метафорами, а ритм во многом напоминает боевой марш. Одно из самых известных стихотворений Кшижевского того времени – «Отступление», написанное в марте 1940 года. В нем слышатся отзвуки светловской «Гренады», которая наверняка была известна Кшижевскому в замечательном переводе Юлиана Тувима:

Мы ехали цепью вдогонку за ночью,
нам злые ветра надавали пощечин,
а ветви деревьев, пустившихся в пляс,
как крылья, росли за плечами у нас.
И в мутном прибое тумана седого
коней торопили мы снова и снова,
теряя, с надеждой своей заодно,
дороги прямой каменистое дно.

Пишет Кшижевский и любовную лирику, тем более, что личные обстоятельства этому всячески благоприятствуют – в период оккупации у него происходит бурный роман с пианисткой Кристиной Ястжембской. По одной из версий, именно окружение Кристины способствовало радикализации патриотических взглядов поэта, что и побудило его вступить в подпольную Армию Крайову и принять участие в Варшавском восстании.

В дни восстания Кшижевский был командиром взвода, сражался в варшавском районе Воля, где вместе с товарищами по оружию уничтожил немецкий танк. Неоднократно совершал рискованные рейды в тыл врага. В середине августа его взвод был брошен на защиту монастыря сестер-каноничек на улице Белянской, в районе Театральной площади, и находящегося рядом костела св.Анджея, который повстанцы удерживали в течении двух недель. В здании этого костела Юлиуш Кшижевский и погиб 26 августа 1944 года от пули немецкого снайпера.

И в жизни, и творчестве Кшижевского отразились лучшие черты польского национального духа – умение находить достоинство даже в поражении, отношение к свободе как к высшей ценности, независимость и самоуважение. Он принадлежал в гениальному предвоенному поколению, давшему польской литературе таких ярких поэтов, как Кшиштоф Камиль Бачинский и Тадеуш Гайцы, и безжалостно выбитому свинцом. И в этой славной плеяде Юлиуш Кшижевский заслуженно занимает далеко не последнее место. Именно о нем замечательно написал Ярослав Ивашкевич, для которого гибель Кшижевского стала серьезной потерей: «Он один из тех архангелов гнева и скорби, которые, улетая с поля битвы, составили Олимп поэтов-рыцарей, ставший предметом восхищения младших поколений».

Перевод и послесловие Игоря Белова