UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ЖАК ДЕРРИДА

Опубликовано 20.03.2022

ПЕРЕМЕЩЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Перемещенная  литература *

Самому выбирать себе место обитания, свободно перемещаться в пространстве - вот то право, в котором наш мир все более и более отказывает писателям. Но вопреки существующему запрету, еще раз, мы все же хотим утвердить место литературы, ей подобающее место в данный конкретный момент. Потому что литература должна иметь место. В настоящее время уже открылось новое литературное пространство, задачей которого, однако, менее чем когда бы то ни было является философия или точные науки, поэтика или литературная теория, взятые в абстрактной, классической или менее классической форме. Перемещения, о которых нам следует поговорить, также становятся - и на то у нас имеется множество примеров - вопросом жизни или смерти. Каждый день на карту поставлен вопрос состава произведений и состава писателей.

Для множества людей, известных или менее известных, что означает сегодня это перемещение, состоящее так часто в ненахождении более себе места? Это означает, что человека посылают на смерть или высылают из страны под угрозой тюрьмы, пытки, казни или убийства. Для того, чтобы иметь возможность свободно говорить и писать, слишком много женщин и мужчин оказывается вынуждены покинуть сферу своего языка и своей исторической памяти. Они пересекают границу, а иногда их арестовывают прямо на месте, «замуровывают» «в родных пенатах», в темном углу, который может оказаться камерой или же домашним арестом. И чтобы все же достичь при свете дня общественного пространства, в глухом сопротивлении подпольной или нелегальной литературы случается так, что и другие пространства, в частности, пространство риторики, используются как последнее прибежище, позволяющее еще обмануть цензуру.

Так это и есть так называемое неизданное? Но в каком смысле и в какой степени? Что нового происходит в настоящий момент с литературой, точнее, между литературой и пространством? Можно выдвинуть гипотезу: ныне появляется нечто новое, поскольку определенная повторяемость отнюдь не отменяет факта изобретения небывалых форм насилия, которые все по необходимости связаны с пространством, с тем, что происходит и что перемещается там, где некое письмо имеет место. Чтобы ответить на вторжение этого нового, надо держать в памяти и анализировать все возможные аналогии. Всякому «литературному движению» предшествовало иное движение, которое двигало, но также и вытесняло и преследовало определенную литературу. Конечно же, не всю литературу, не ту, которую и поныне чествуют как служащую и подтверждающую своим существованием доподлинность какой-либо группы, государства, нации, религии, языка, а также любой другой утвердившейся власти. При этом всегда плохо переносилась такая литература, которая, хотя бы отчасти, ставила под вопрос тот или иной статус или ту или иную задачу, как будто ее подлинное место там, где в месте-то ей и отказано, во всяком случае, в месте отдыха, оседлого образа жизни, стадного родства и истока. Отсюда - великое множество типичных явлений, пронизывающих историю литературы вплоть до наших дней: литература исхода, литература изгнания, эмигрантская литература, национальная литература за рубежом, зарубежная литература на родном языке, кочующая литература, потаенная литература, литература сопротивления, запрещенная литература, литература вне времени и пространства. Запрещенные места обитания, далеко превосходящие классический пример «Платона-и-изгнанных-из-города-поэтов», - вот тот иск, который хотели предъявить литературе, без конца перемещая ее, как будто бы попросту пытаясь не дать ей занять свое место, препятствовать ее свершению, иными словами, не дать ей права на существование. Это явление естественно не ново, даже если оно требует, возможно, переписать свою историю (и это также является одной из наших задач). Оно удостоверено удручающей статистикой. Цензура, анафема, отлучение от церкви, угроза смерти или тюрьмы, - вот они, формы выражения насилия, которое гнало писателей по другую сторону границы, а иногда заставляло их жить изгнанниками и в своей собственной стране. С тех пор как эти формы, так сказать, вообще появились, литературе трудно утвердиться в том пространстве, из которого она, казалась бы, произошла, в тех культурах, странах, нациях, государствах, о которых она повествует, одновременно преодолевая их границы, одновременно выковывая их язык. Что же на самом деле происходит с литературой? В какой мере разделяет она в этом плане участь свободного слова и свободного письма вообще, если брать категорию мысли, философии, искусства или науки? Если мы рассмотрим категорию «интеллектуального» в общем плане (которое новое знание с его медиатизацией в современных обществах так часто определяет как источник потенциальной власти), можно ли сказать, что литература продолжает сопротивляться собственной эксплуатации, что она остается критически настроенной, удерживая свою роль преимущественной мишени для попадания? Разлад этот предполагает в нас, конечно же, прежнюю солидарность, всю ту же ответственность и те же действия сопротивления. И мы от них не отступимся. Но не должны ли мы попытаться также более точно осмыслить специфику тех задач, которые сегодня проглядывают из-под конкретного слова литература?

Все эти вопросы нам необходимо разработать, обогатив их и разнообразя в соответствии со спецификой конкретной истории, культуры, языка. Необходимо будет также испытательно соотнести их с особенностями произведений и событий. Вопросы эти заставляют нас принять во внимание и самые древние пласты означенного явления. Нельзя не вспомнить о самом его повторении, чтобы анализировать и бороться сегодня с новыми формами преследования, которые все более и более совершенствуются, переходя с одного континента на другой. Используя все возможные проявления власти, различные формы правления прибегают и к традиционным видам оружия и ссылок, но также и к еще небывалым техникам и процедурам. Последние немедленно приспосабливаются ко всему тому, что радикально изменяет общественное пространство: издательскому делу, средствам информации, дипломатии, международному праву, государственным структурам, рынку. Иными словами, столько же конфликтов физических, сколь и символических: религиозно-политические войны, войны межэтнические, экономические и, конечно же, сквозь все эти изменения проходит война языков и война в языке. Беспрецедентному инквизиторскому насилию подвергаются те особы мужеского и женского рода, кто, повсюду и в самых разнообразных формах сопротивляется физическому и символическому угнетению, опровергает догмы и протестует - во имя иного мышления, иного творческого и языкового опыта, иного языкового делания.

В каком смысле это угнетение также несет на себе печать нашего времени? Почему средь избранных жертв мы отныне насчитываем столько писателей? Почему так много людей, для которых всякое публичное слово вписывается в романический вымысел, стихотворение, создание новых литературных форм? Вновь разработать вопросы этого типа означало бы подготовить и создать новые понятия и новые стратегии для международного сопротивления. Последнее не может более ограничиваться сегодня формами - какими бы почтенными они не были - космополитизма, в основе которого лежит традиционное представление об авторе, гражданине (писатель как гражданин мира), государстве и нации, как, например, в Республике Словесности или Комитете бдительности писателей-антифашистов. Даже ценность терпимости, со всей ее столь богатой и сложной историей, теперь самой по себе не достаточно. И мы взываем к другому понятию - гостеприимства.

Лучшим способом почтить память великих свидетелей прошлого, это не удовлетворяться одним лишь отданием им почестей. Срочность заключается в другом. Мы должны (но сможем ли?) ответить - но иначе: ответить новым способом на новые угрозы, и ответить за то, что уже записывается на иных скрижалях и на иных языках как иная история.

_____________________

*)   В оригинале – непереводимая игра слов: littératures déplacées означает одновременно перемещенная литература и неуместная литература. В дальнейшем автор обыгрывает двойное значение слова (прим. переводчика).

Перевод с французского Екатерины Дмитриевой