UA-106864095-1
Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

РАССУЖДЕНИЯ ПРИЗРАКА

Опубликовано 29.08.2022

ЗАКУЛИСА О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Призрак редакции уже более полувека живет среди журналов, и прочел много разного и весьма интересного. А в последнее время вынужден был освоить и интернет, и социальные сети – куда же сегодня без них, как он узнает о новинках современной литературы? Читая на досуге литературные блоги, он пришел к выводу, что это не правда, что мир перестал интересоваться русской литературой – наоборот, ее читают, но, что совершенно естественно, ищут в ней причины того, что сейчас происходит с россиянами, почему они стали такими. Призрак обнаружил несколько интересных трудов на эту тему – например, известнейший английский писатель Д.Х.Лоуренс еще в самом начале ХХ века в одном из эссе о русском философе-экзистенциалисте Льве Шестове, авторе так называемой «философии отчаяния» (потрясающее, кстати, и очень точное название того, что слышишь регулярно из уст российских аналитиков), писал, что творчество Шестова дает «настоящий ключ к русской литературе». «Для нас, - объяснял Лоуренс своим английским читателям, - [европейская культура] - это сами наши кровь и кости, самый нерв и корень нашей психик». А русские, по его мнению, «были всего лишь привиты вирусом европейской культуры и этики… Вирус действует на них как болезнь, воспаление и раздражение проявляются как литература» (Призрак убедительно просит не проклинать его в комментариях, это цитата! Может быть и спорно, но вообще-то довольно метко… Кто из нас не любит пострадать с чувством, с толком…).

Дженнифер Уилсон, ведущий специалист по русской литературе, доктор философии, популярный литературный критик, колумнист таких известных изданий, как The New York Times, The Atlantic, The New Republic, The New Yorker, The New York Review of Books полагает, что Лоуренс на самом деле был большим поклонником русской литературы – воспаленность и раздраженность русских писателей противопоставлялась им английской чопорности, сдержанности. Его увлечение русскими писателями поддерживали и героическая переводчица Констанс Гарнетт (1861-1946), которая почти ослепла, переводя семьдесят томов русской литературы на английский язык, и Вирджиния Вульф, которая в эссе под названием «Русская точка зрения» (1925) пыталась объяснить литературную руссоманию своего поколения «примитивистским противоядием от строгостей викторианского общества». Она писала, что русская душа «смущенная, беспокойная, неспособная, по-видимому, подчиниться контролю логики или дисциплине поэзии». Несмотря на видимость европейской чувствительности, русские, утверждали их английские читатели, в глубине души были дикими и неотесанными и, как таковые, возможно, также мудрыми. Была ли они правы? Вопрос на миллион, на самом деле… Дженнифер Уилсон полагает, что у современного специалиста от таких слов, конечно, встают дыбом волосы, но некое рациональное зерно, с поправкой на время, в них есть. Современные исследователи, например Франсин Проуз и Бенджамин Мозер полагают, что западных читателей конца XIX - начала ХХ века в русской литературе привлекало прежде всего качество текста, «способность убедить нас в том, что существует такая вещь, как человеческая природа, что что-то в человеческом сердце и душе превосходит поверхностные различия национальности, социального класса и времени».

В книге «Купание в пруду под дождем: В которой четверо русских дают мастер-класс по письму, чтению и жизни» Джордж Сондерс, лауреат премии Маккартура, популярнейший писатель-фантаст пишет, что русская литература XIX века рассматривала искусство как нечто, призванное задавать «большие вопросы» - «В чем смысл нашего существования? Что самое ценное в жизни? Что такое истина и как мы можем ее распознать? Как мы можем чувствовать какой-то покой, когда у одних людей есть все, а у других нет ничего? Как мы должны жить с радостью в мире, который, кажется, хочет, чтобы мы любили других людей, но в конце концов грубо отталкивает нас от них, несмотря ни на что?» Правда, Сондерс при этом утверждает, что русские писатели боялись цензуры, и поэтому задавали свои вопросы в домашних, аполитичных историях, якобы «политика могла привести к изгнанию, тюремному заключению и казни» – с ним спорит Дженнифер Уилсон, вспоминая рассказы Чехова, резкую критику крепостного права у Тургенева, казнь Достоевского, социальную сатиру Гоголя и Салтыкова-Щедрина, поучительные рассказы Толстого… Она полагает, что Сондерс не избежал распространенной ошибки в трактовке русской литературы – по его мнению главным жизненным уроком русской литературы девятнадцатого века является «не суди, да не судим будешь». «То, что эти авторы придерживались довольно страстных и критических взглядов на определенное человеческое поведение или социальные типы, часто отбрасывается, поскольку Сондерс пытается втиснуть их в то, что я называю комплексом эмпатии», - пишет Дженнифер (комплекс эмпатии, то есть что-то вроде размывания нравственных критериев в стиле «постоянно оскорбляющихся» она считает одной из основных характеристик сторонников эпохи Трампа – а Сондерс как раз относится к этой группе). Интересно, как в мире все связано со всем – книга Сондерса была издана в начале 2021 года – выходит, все, что происходит сейчас, носилось в воздухе.

Сондерс в своих выводах поразительно смыкается как раз с теми, кто считает русскую культуру чем-то вроде «миссии» - якобы «русские» обладают уникальной способностью предлагать рекомендации, как быть более чуткими благодаря тому, что они «русские» (!!!). Объяснение Сондерс видит в русских сказках, не больше, не меньше – «считает, что эмпатия, по сути, заложена в сказ, потому что она предполагает существование множества точек зрения и разнообразных реальностей. Сондерс говорит об этом устройстве: «Это похоже на прозаическую версию теории относительности: не существует фиксированной, объективной "правильной" точки зрения», и умудряется приписать объяснение сегодняшних проблем раскола Гоголю: «Если вы когда-нибудь задавались вопросом, как и я: "Учитывая, какие в целом милые люди, почему мир такой хреновый?", у Гоголя есть ответ: у каждого из нас есть энергичный и уникальный цикл сказок, крутящийся в наших головах, в который мы полностью верим, не как "просто мое мнение", а как "то, как обстоят дела на самом деле, наверняка”». Ну, чем не речь для культурного депутата?

Дженнифер Уилсон искренне любит Гоголя – но при этом считает, что он был довольно консервативным мыслителем: «… был способен испытывать неприязнь к целым группам людей (например, к женщинам… делает общее сочувствие главным, чему мы должны научиться у “русских”. Неужели мы должны читать Гоголя и вдруг понимать, что люди, кричащие “Постройте эту стену”, не расисты, а просто у них в голове крутится “сказочная петля”?».

Дженнифер Уилсон, наоборот, считает, что русская литература – не нечто особенное, а часть мировой, и в этом и ее достоинство, и проблемы – она отражает одну из сторон многообразия мира. В интервью она рассказала, что исследовать русскую литературу стала случайно, попав под обаяние загадочности и необычности преподавательских рассказов, но быстро столкнулась с тем, что ее, как и английскую, упорно пытаются загнать в некие стандарты и распространенные представления. «В академических кругах вас действительно поощряют писать так, чтобы это передавало авторитет и серьезность. Как будто ты не должен шутить или говорить громко, когда пишешь о Достоевском и польском вопросе». Она занялась литературной критикой, чтобы расширить свои горизонты и уйти от стереотипов – и это ей удалось! В своей книге «Первый русский» она анализирует связь творчества Александра Пушкина с его  африканскими корнями – и обнаруживает, что Пушкин отлично помнил о своем происхождении, гордился им, вопреки тому, что в его времена чернокожие слуги были чем-то вроде престижного авто сегодня. Рабство вызывало у поэта сильный гнев, в письме к поэту князю Вяземскому по поводу движения за независимость Греции он писал: «Можно думать о судьбе греков так же, как о судьбе моих братьев негров, и можно пожелать им обоим освобождения от невыносимого рабства?». Радищев, путешествуя из Петербурга в Москву, писал про сахар, как про «плод труда несчастных африканских рабов» - позиция в отношении африканской работорговли стала для русских писателей способом неявной критики крепостного права и участия в дебатах о самой свободе, включая свободу слова. В  «Египетских ночах» Чарского раздражает, что тему выступления выбирает публика, что поэтом движет не вдохновение, а толпа – кто-нибудь обращает на это внимание сегодня? А уж советское время обо всем этом прочно забыли, хотя Пушкин стал «нашим всем» (всем ли? Нашим ли?) - Уилсон подчеркивает, что даже замечательный Юрий Лотман в советское время всячески избегал упоминать «прадеда Пушкина по имени в своей биографии поэта 1981 года и даже утверждал, что “обезьяньи” насмешки, которым Пушкин подвергался в лицее, были ответом на легкость Пушкина с французским языком». А вот для борцов против расизма Пушкин стал источником расовой гордости – например поэт Клод Маккей написал в 1927 году стихотворение «Пушкин»!

Gazing upon the image of the man
In whom a nation’s flowering began.
The very greatest Russian of his race,
I saw the Negro plainly in his face.

А вот слова импровизатора – может быть, пора взглянуть на них без груза прошлых уроков?

Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Таков поэт: как Аквилон
Что хочет, то и носит он —
Орлу подобно, он летает
И, не спросясь ни у кого,
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего.

Призрак задумался – нужна ли мораль, нужно ли объяснять, что не русская литература заносит в наши головы фиг знает что, а мы сами не умеем читать?